– Сестра родная одна, да и ту прошлой зимой замуж выдали. Есть две младшие, лялек еще нянчат. Мачехины, – добавила она сквозь зубы. – И братец тоже от нее, на коня осенью будет сажен.
Нелюб кивнул.
– И что ж, они тебя любят?
Мстиша в замешательстве взглянула на него.
– Ты сказала, тебя все любят, – пояснил он.
Мстислава невольно задумалась. Про Предславу и говорить нечего, они жили с сестрой душа в душу, поверяясь во всем, и Мстиша смотрела на нее почти как на мать. Все переменилось с Предславиным замужеством и отъездом. А особенно – когда Мстиша поняла, что ей самой, в отличие от сестры, не видать счастья с желанным.
Что же до младших… Глядя на них, Мстиша видела мачехины глаза, мачехины веснушки, даже мачехины повадки. Только маленький Воиша походил на отца, поэтому к нему она относилась сердечнее, даже как-то пыталась покачать его хорошенькую, точно игрушечный ларчик, зыбку, подвешенную к золоченому березовому оцепу, да только мачеха испугалась, прогнала.
Любили ли они ее? Боялись, это точно. Искали ли ее общества? По первости. Мстиша вспомнила, как Ярослава, курносая и конопатая, словно мать, пыталась несколько раз подступиться к ней то с пташкой-свистулькой, отцовым подарком, то со своим первым сплетенным на дощечках пояском. Глиняную птичку Мстиша тогда едва не разбила, а над неумелым, грубоватым поясом от души посмеялась.
Она наслаждалась тем, что младших сестер манит ее красота, умение наряжаться и подносить себя, и ей нравилось держаться с ними высоко и недоступно. Ярослава и Звенька смотрели на старшую сестру с пугливым восхищением. Но любили ли они ее?
Они любили отца, это Мстиша знала. Стоило тате появиться, как все трое бежали к нему взапуски. Они висли на нем, словно котята на кошке, а отец лишь посмеивался и ухитрялся обнять каждого. У него всегда имелись для них и гостинцы, и доброе слово. Отец, который мог пропадать седмицами на ловах и в походах, к которому за справедливым судом со всего княжества шли люди, отец, ведавший торговыми поездами и улещением воинственных соседей, всегда знал, с какой начинкой любит пряник Звеня и как зовут Ярославиных кукол. С Воишей они друг в друге души не чаяли, но к нему Мстислава не ревновала. Все-таки единственный сын.
Любили ли Мстишу? Ее любил отец, любила Стояна. Любил Сновид.
Любил ли?
Мстислава тряхнула головой, которая начинала болеть от всех этих непрошеных размышлений, и рассерженно посмотрела на Нелюба. Он глядел пристально и испытующе, словно читая Мстишины мысли.
– Конечно любят! – выплюнула она. – И вообще, не твоего ума это дело!
Нелюб прищурился.
– Это точно, не моего.
Он ускорил шаг, оставляя Мстишу плестись позади.
Дорога становилась все хуже, и Мстислава уже жалела, что они не задержались еще на день в «хлеву». Нелюб стал мрачен и на привалах против обыкновения не вырезал узоры на Мстишином посохе, а хмуро смотрел в серое небо.
Из-за Мстиши они снова прошли мало, и, когда она спросила Нелюба, сколько осталось до Зазимья, он лишь безнадежно махнул рукой. Только Бердяй, добывший в пожне зайца, сумел хоть немного свести тень с лица Нелюба. Мстислава презрительно фыркнула, глядя, как зазимец с доброй улыбкой – ей от него такой не видать – нежно почесывает рябую грудку.
День клонился к закату, и Мстиша уже не чаяла дождаться остановки на ночлег, когда позади послышался топот копыт.
– Далёко ли без хлеба? – раздался звонкий, немного насмешливый голос, и Мстислава с Нелюбом остановились, одновременно оборачиваясь на встречного.
Молодой всадник был одет в добротную свиту, из-под меховой шапки выбивался русый чуб, щегольски зачесанный на одну сторону. В руках, усаженных перстнями, лежала маленькая плеть. Лошадь под седлом чужака, должно быть, годилась во внучки Нелюбовой кляче и глядела под стать хозяину, самодовольно и свысока. Что и говорить, по сравнению с незнакомцем Мстиша и Нелюб в своих замаранных дорожной грязью одеждах выглядели жалко.
Рассмотрев лицо девушки, незнакомец заулыбался и, нисколько не сдерживаясь, скользнул долгим взором по всему ее стану. Сквозь удовлетворение тем, что ее красота произвела впечатление, Мстиша внутренне поежилась. Она никак не могла привыкнуть к тому, что ее, княжую дочь, смели так вот беззастенчиво рассматривать. Нелюб тоже когда-то разглядывал Мстиславу с неподобающей прямотой, но в его очах ни разу не появлялось сальности всадника.
– Отсюда не видать, – ответил Нелюб, и, несмотря на привычное спокойствие, Мстиша почувствовала в жестком голосе неприязнь.
Несомненно, всадник тоже. Он ухмыльнулся и, небрежно отодвинув кнутовищем шапку со лба, посмотрел на зазимца, потом на лошадь, которую тот вел в поводу, и на сундуки, покрытые рогожей.
– Что ж, друже, такую ладную девку пешком гонишь? Погляди, еле на ногах держится.
Нахмуренный лоб Нелюба разгладился, а лицо сделалось еще более угловатым от проступивших желваков.
– То не девка, а жена моя, – ответил Нелюб даже спокойнее, чем прежде, но Мстише показалось, что она услышала приглушенный рык, – сам разберусь.
