Хотя Мстиша и не признавалась себе, но ее неприязнь становилась тем сильнее, чем больше собственных черт она находила в отвратительной бабе. Давно ли она сама могла отругать беззащитную Векшу распоследними словами, а то и дать волю рукам?
Вокруг них собралось кольцо зевак, но никто не препятствовал истязанию. Что бы ни натворил парнишка, наказание уже превосходило всякую меру, и, с досадой оставляя недоеденный пряник, Мстислава решительно направилась к толпе. Она не привыкла сдерживать чувства, и нынче негодование взяло верх над осторожностью и необходимостью скрываться за чужой личиной. Безучастно смотреть, как измываются над парнишкой, который был едва ли старше маленькой Ярославы, Мстиша не собиралась.
– Ах ты, бессовестная! – осуждающе крикнула она, гневным голосом заглушая вопли боярыни. – Того гляди ухо ему открутишь! Пусти мальчишку, неужто не срамно тебе, здоровенной, с таким мальцом воевать?
От изумления боярыня замолчала на полуслове и отпустила парнишку. Все взоры тут же обратились на приосанившуюся и вызывающе вскинувшую голову Мстишу. Ее смелость и красота на время даже затмили собой наряд простолюдинки.
– Да как ты смеешь, мерзавка! – взвизгнула пришедшая в себя толстуха.
Зло прищурив глаза, она окинула Мстиславу с ног до головы пристальным взглядом. Только теперь Мстиша спохватилась, что на ней не княжеские одежды, а Векшины обноски. Пришедшие на ум слова Нелюба о том, что, притворяясь чернавкой, она продолжает вести себя как княжна, заставили ее сдержать волну поднимавшегося гнева. Она смолчала, лишь усмехнувшись в лицо боярыне.
– Ты на кого рот разеваешь, оборванка! – распаленная стычкой с мальчишкой, продолжала свирепеть баба.
– Смотри не лопни, а то вздулась, как тесто на опаре, – фыркнула Мстислава, насмешливо глядя на ставшую пунцовой боярыню. Никакие белила ее уже не могли спасти.
Краем глаза Мстиша заметила, как паренек, про которого все успели позабыть, медленно отполз в сторону на четвереньках, а потом поднялся и стремглав бросился прочь.
– Да я, да я тебя… – захлебываясь от возмущения, принялась, точно выброшенная на берег рыба, бесплодно открывать рот боярыня.
– Никшни! – коротко бросила Мстислава, которой начало становиться скучно. Мальчишку она выручила, а плащ купить не успела. Так, глядишь, и лавка закроется.
Но если Мстиша полагала, что после всего сможет просто так уйти, она жестоко ошибалась. Боярыня, запас ругательств которой к тому времени уже иссяк, оказалась настолько оскорблена и спокойной уверенностью простолюдинки, и ее теперешним равнодушием, что не нашла ничего иного, как со звериным рыком кинуться на нее и толкнуть.
– Ах ты, ворона погумённая! – вскричала едва не упавшая Мстиша и, даже не думая сдерживаться, налетела на обидчицу, принявшись отвешивать ей звонкие оплеухи.
– Помогите! Помогите! Убивают! – взвыла боярыня, закрываясь руками от разъярившейся Мстиши, которая скособочила ей убрус, норовя ухватить за косы.
В этот миг, растолкав народ, собравшийся поглазеть на волосяницу, откуда ни возьмись появились два детины. Они схватили Мстиславу с обеих сторон, оттаскивая ее от всклокоченной толстухи.
– Пустите меня, смерды! – в свою очередь возмутилась Мстислава. Но охранники, где-то прохлаждавшиеся, пока мучили мальчишку, и соизволившие явиться только теперь, точно не слышали ее.
– Зась тебе! – злорадно торжествовала вспотевшая и потрепанная боярыня, сдувая со лба жидкую прядь волос. – Ты у меня попляшешь, заплевоха эдакая! Целая площадь видоков, что ты первая на меня накинулась! Будешь впредь знать, как буесловить! Не расплатишься теперь! В холопки продашься! – заключила она, заканчивая поправлять одежду. – А ну, к посаднику ее! – полностью отойдя от потрясения и вновь обретая привычный повелевающий голос, прикрикнула боярыня на стражников. – Он с тобой чиниться не станет, – это снова было обращено к Мстише, – мигом в порубе окажешься, возгрячка!
Мстиславу грубо подхватили под руки и поволокли по грязной мостовой. Кажется, покупка плаща откладывалась.
И снова Мстиша пожалела, что не слушала тату. Ведь сколько раз он звал ее посидеть рядом, когда люди приходили за княжеским судом. Если бы только училась уму-разуму у отца, то уж наверняка заткнула бы их всех за пояс. Но не ценила Мстислава, когда тата был рядом, принимала как должное, не сумела воспринять мудрость, а ведь о праведном суде медынского князя слава шла на многие вёрсты окрест.
Мстиша давно уже поняла, что Нелюб нигде не пропадет, и сама чувствовала себя подле него как за крепкой стеной, но только нынче осознала, что он не чурался учиться – всякому ремеслу, у любого человека. И досада от упущенной возможности лишь добавляла горя.
