– Не говори так! Я хочу помочь тебе, – жарко промолвила Мстислава, и Ратмир улыбнулся.
– Мне будет легче от того, что ты ждешь меня. Что, несмотря ни на что, остаешься рядом.
Он снова подошел к Мстиславе и взял ее за руку. Некоторое время Ратмир держал ее в своей ладони, рассматривая, как когда-то на постоялом дворе.
– Я до сих пор не верю, что ты осталась. Нынче мы возвращались в город, а я все гадал, увижу ли свет в твоем окошке. Будет ли теплиться твоя лучина, или, опамятовавшись, ты окажешься уже на полдороге в Медынь.
– Вот, значит, что ты обо мне думаешь? – нахмурилась Мстиша, отвечая Ратмиру его же словами.
Поглаживая пальцы Мстиславы там, где их касался серебряный обод кольца, он недоверчиво покачал головой.
– Не понимаю, за что мне выпало такое счастье. Чем я заслужил тебя.
У Мстиши пересохло в горле. Ратмир поднял на нее взгляд, а потом протянул руку и осторожно погладил щеку княжны тыльной стороной пальцев. Медленным и выверенным, точно у лозоходца, почувствовавшего близость подземной жилы, движением он приблизил свое лицо к ее. Ратмир оказался почти вплотную к Мстише, так что она ощутила жар его кожи. На миг княжич замер и, когда Мстислава уже смирилась с тем, что сейчас он снова отстранится, отрывисто вдохнул, словно готовясь прыгнуть в воду, и прикоснулся к ее устам.
Однажды – Мстиша только надела понёву и стала казаться самой себе очень взрослой – она пробралась в отцовскую медушу и одним махом выпила полкружки лучшего ставленого меду. Тело обмякло и сделалось безвольным, голова закружилась, ослабшие ноги едва держали. Именно так Мстислава почувствовала себя нынче, и, будто догадавшись, Ратмир обхватил ее за пояс, прижав к груди.
Нет, куда там полкружки. Это была целая бочка самого душистого, самого крепкого, самого хмельного меда, в которую Мстислава свалилась целиком. Запах Ратмира, круживший ей прежде голову, – озерной бодрящей свежести, лесного костра, утреннего морозного воздуха, – усиленный стократ, окутал и одурманил. Губы княжича, обветренные и сухие, оказались горячими и мягкими. Они двигались мучительно медленно, пробуя уста Мстиши, словно изысканный напиток, который можно цедить лишь крошечными глотками. Так, словно на это у них с Мстиславой была вся жизнь.
Ошеломленная вначале, Мстиша опомнилась и ответила Ратмиру, вложив в поцелуй всю ярость, все отчаяние и горечь. Она целовала его жадно и зло, наказывая за дни и ночи мучительного разочарования, за холодность и трусость. За то, что он, будто смок, ревниво оберегающий древний клад, посмел скрыть от нее свою любовь.
Мстиша слышала, как бешено застучало сердце Ратмира, когда она спутала все его расчеты. Она чувствовала, как мелко дрожат его руки, и знала, что он прилагает все силы, чтобы сладить с ними, и что у него ничего не получается. Мстислава знала, что выбила почву из-под его ног, и торжествовала, ощущая, что, не сумев совладать со своими чувствами, княжич хочет и не может отступить.
Близость Ратмира, его запах, черный шелк волос и тепло кожи под пальцами, а самое главное, власть над ним, которая невидимым потоком вливалась в нее, распирая грудь, опьянили Мстишу. Более не подчиняясь мыслям, тело двигалось по наитию, и она не заметила, в какой миг ее язык коснулся губ княжича, а потом, не встречая препятствий, проник дальше. Отбросив все попытки сопротивляться ее напору, Ратмир ответил, принимая ее правила, сплетаясь с ней своим языком, прижимая ее к себе с граничащей с грубостью силой. Его левая рука скользнула под край отороченного соболем опашеня и медленно двинулась вверх.
Чаша весов колыхнулась, и в мгновение ока Мстислава уже не владела положением. Страсть Ратмира, с которой она самонадеянно попыталась играть, подхватила ее мощным вихрем и закружила как былинку, как глупого зорника, подлетевшего слишком близко к огню. Бросившись в это море очертя голову, Мстиша очутилась на невыносимом пределе, и волны чувств, нахлестывающие со всех сторон, потопили бы ее, если бы не Ратмир. Он разорвал поцелуй и, прислонившись к Мстиславе покрывшимся испариной лбом, тяжело дышал, глядя на нее из-под сведенных в болезненном изгибе бровей. Рука княжича застыла на ее ребрах, и, опамятовавшись, Мстиша поняла, что задыхается. Щеки горели, а пальцы намертво сомкнулись на свите Ратмира.
Он судорожно улыбнулся, но глаза его были темными и блестящими, как патока.
– Скоро ты станешь моей, а я – твоим, – сбивчиво прошептал Ратмир, сглатывая. Он с видимым трудом отстранился и провел нетвердыми пальцами по губам, точно удивляясь тому, что они сейчас творили. – Скоро нам не придется больше разлучаться, и у нас будет все время мира.
Он медленно попятился к окну, не спуская бдительного взгляда с Мстиши, не то боясь, что она снова кинется к нему, не то не доверяя собственной выдержке. У самого окна его уста дрогнули, и, широко улыбнувшись, Ратмир в два шага достиг Мстиши и, крепко прижав ее к груди, быстро поцеловал.
– Покойной ночи, моя родная.
