Мстислава тихонько засмеялась, и он, не переставая улыбаться, проворно скрылся в окне. Подойдя на непослушных ногах к ставням, она выглянула во двор. Ратмир спрыгнул с дерева, обернулся и, махнув рукой, исчез в ночной мгле.
Глубоко вздохнув, Мстиша закрыла створку и прислонилась спиной к простенку. Она никогда еще не была так счастлива.
Накануне свадьбы пошел снег, и Мстиша обрадовалась хорошему знаку. Во всем году не было времени тягостнее, чем долгие седмицы черностопа, когда над лысыми пожнями и смерзшимися комьями земли мрачно колыхались нагие костяки деревьев.
Белые крупинки падали на крышу терема с тихим шуршанием, и Мстислава, вышедшая вдохнуть чистого морозного воздуха на гульбище, зябко куталась в пушистый меховой воротник. Несмотря на то что за весь полный предпраздничной суеты день она едва ли на несколько мгновений оставалась в одиночестве, ей было тоскливо и страшно. Больше всего хотелось оказаться в объятиях Ратмира, от одной мысли о которых сладко замирало сердце, но теперь жениху и невесте можно было увидеться только на свадьбе.
Завтра. Уже завтра.
Подумать только, настоящая свадьба. Конечно, соблюсти все обычаи не удастся: с ней не было подруг, а значит, не с кем будет справить девичник. У нее не было матери, значит, некому будет дать последние наставления. Но князь и княгиня явно хотели уважить невестку, и с самого утра в поварне дым стоял коромыслом, а челядь сбивалась с ног в нескончаемых хлопотах.
Зато Мстиша наконец сумела отбить у Хорта Векшу. Воевода долго сопротивлялся и с большой неохотой согласился привезти девушку в терем, и Мстислава не знала, гневаться ли на него или радоваться за Векшу, потому что намерения Хорта становились вполне ясны.
Воссоединение прошло в смехе и слезах.
– Простишь ли меня? – спросила Мстислава, прижимая к своей груди худенькие руки чернавки, и та кивнула, рдея и утирая мокрые ресницы.
Как и полагалось в канун свадьбы, первым делом Радонега позвала Мстишу печь каравай. В большой стряпущей избе княгиня собрала ближних боярынь с дочерями и девушек-прислужниц, и с веселыми песнями все сообща принялись за дело. Пушистую пшеничную муку просеяли в огромные ночвы, смазанные медом, чтобы молодым жилось сладко. Женщины дружно запели:
Мстише вручили чарку водки и велели влить в тесто – для радости и веселья, объяснила улыбавшаяся Радонега. Княгиня зорко следила, чтобы все делалось «как праматери завещали», и тесто творить велела непременно ладонью, а не кулаком, да обязательно посолонь.
Когда над дежой набрякла пухлая шапка, принялись катать каравай. Векша опоясала его затейливой косой из теста, а верхушку девушки украсили птичками, звездами, солнцем и месяцем, припевая:
Переложив каравай на лопату, девушки передали его старшей боярыне, которая ловко скинула хлеб в печь, а потом заставила остальных подпрыгнуть, чтобы каравай как следует поднялся.
Мстиша улыбнулась, вспоминая веселые песни и смех. Ей нравилась Радонега. Она, как когда-то Гостемила, старалась сделать все, чтобы промеж них установился лад, и на сей раз Мстислава ничего не испортит. Как и с Гостемилой, их с княгиней роднила любовь к одному и тому же мужчине, но нынче Мстиша знала, каких ошибок стоит остерегаться.
Она вздохнула и, стянув края любимой камчатой шубки, тревожно посмотрела на небо. Снег считался доброй приметой и сулил счастье молодым, но на душе было неспокойно. Она обвела рассеянным взглядом раздетую березовую рощицу. Розовеющие стволики сиротливо жались к стене закутанных в глухие зеленые покровы елей, точно нищенки к боярскому тыну. Где-то в глубине сердца копошился червячок сомнения, и Мстиша не понимала, что с ним делать. Был ли это обычный страх невесты перед новым витком жизни, или дело в том, кем являлся ее жених?
– Вот ты где, госпожа! – раздался позади Мстиславы полный облегчения голос Векши. – А я уж с ног сбилась, потеряли мы тебя. Пожалуй в мыльню, княжна. Пора.
Мстислава знала, что должна была сопротивляться девушкам, которые повели ее в баню под звон печных заслонок и жалобные причитания. Что вода, набранная в трех колодцах, должна была смывать ее горькие слезы, которыми бы она провожала свою волю и девичью скруту. Что следовало отбиваться, когда Векша принялась расплетать ее косу. Но свое Мстиша выплакала еще в Медыни, а что до косы, то она не могла дождаться мига, когда ее расплетет сам Ратмир.
