Удовлетворившись, князь поднял чашу над головой.
– Беру в видоки небо и землю, воду и железо, самих Небесного Отца и Великую Матерь и двух смертных и нарекаю вас мужем и женой. Возьми же, княжич, свою нареченную и трижды обведи посолонь вкруг Священного Дуба, чтобы ваши клятвы стали так же крепки и нерушимы, как его корни.
Ратмир обхватил пальцы оцепеневшей Мстиши и коротко сжал их, чтобы подбодрить, прежде чем повиноваться князю и пуститься вокруг исполинского дерева. Когда они окончили все три круга, Любомир дал им отпить из чаши, в которой была растворена их кровь. Вопреки страху Мстиславы, ее вкуса вовсе не чувствовалось. Вода оказалась студеной и сладковатой и приятно освежила пересохшее от волнения горло.
Любомир развязал руки молодых и, бережно сложив рушник, окропленный алым, убрал его за пазуху.
– Берегите друг друга, дети мои, – пожелал князь, ласково улыбаясь и наконец звуча как отец, а не как жрец. – А теперь ступайте домой. Время чинить кашу. Пусть гости возрадуются – нынче мой род стал богаче и сильнее!
Мстислава и Ратмир поклонились до земли и поспешили обратно. Несмотря на величественную красоту рощи и близость Ратмира, Мстише делалось все более неуютно. Обряд был завершен, и, казалось, само место всем своим существом выпроваживало людей, чье пребывание становилось нежеланным.
Поезжане встретили молодых радостными восклицаниями. Обратно Мстиша с Ратмиром ехали вместе, и чем дальше тройка уносила их от Священной Рощи, тем веселее и легче становилось на душе. Возница по обычаю трижды сворачивал с дороги и петлял путь, прежде чем с песнями и залихватским гиканьем поезд наконец въехал на княжеское подворье. Молодых уже ждала Радонега, одетая в вывернутую мехом наружу шубу и державшая в руках круглый хлеб.
Ратмир подхватил Мстишу за пояс и поставил на полотняную дорожку, которой был выстелен путь до крыльца, следя, чтобы ноги княжны не коснулись голой земли. Подойдя к княгине, молодые низко поклонились, и Радонега разломила над их головами хлеб. Затем, приняв у своей прислужницы миску с хмелем и зерном, она стала осыпать молодых под общие крики:
– Хмель на веселье, жито на житье!
Ратмир перенес Мстиславу через порог на руках, и молодых ввели в гридницу, которая теперь была полностью готова к пиру, и снова усадили за стол. Две служанки натянули плат, скрывая Мстишу от окружающих глаз. Сваха начала расчесывать ее волосы и заплетать две косы, и девушки запели:
Боярыня уложила косы кольцом и принялась надевать повойник, а сверху на него – унизанную самоцветами и жемчужными нитями сороку. Закончив, женщины опустили натянутое между молодыми покрывало. Сердце Мстиши стучало, грозясь выскочить наружу. Пожалуй, впервые в жизни она не смела поднять глаз.
Сваха взяла ее за руку и заставила встать. Подведя к жениху, неподвижно застывшему на лавке, она велела княжне сесть ему на колени. Подав зеркало Ратмиру, боярыня спросила:
– Скажи, княжич, твоя ли это молодая? Эту ли водил?
Ратмир поднял зеркало и посмотрел в него на Мстиславу.
Конечно, Мстиша знала, что это всего лишь глупый обряд. Игра. Шутка. Но когда она встретилась взглядом в мутноватой блестящей глади с Ратмиром, дышать стало нечем. Он не улыбался. Он смотрел на нее как на чужую, и в теплых родных очах не горело лукавой искры.
– Не признаю никак.
Ратмир говорил совершенно серьезно, и Мстишу охватил липкий страх. Умом она понимала, что княжич всего лишь следовал заведенному обычаю, но душа ее ушла в пятки, а по телу прокатился озноб. Смех, прошелестевший промеж гостей, донесся до Мстиславы точно из-под толщи воды.
