У отца тряслись руки, Анфиса только сейчас это заметила и немного испугалась:
— Папа… ты хорошо себя чувствуешь?
— Отлично! Прекрасно я себя чувствую! У меня погибла дочь, а я жив, потому чувствую себя замечательно! И ты, кстати, тоже жива! — Леонид Николаевич развернулся и пошел к лесенке, ведущей по небольшому пригорку на тротуар.
— Куда ты?
— Доберусь на трамвае! — Он даже не обернулся, но по напряженной спине Анфиса поняла, что отец взял себя в руки и до дома доберется нормально.
— Ему нужно побыть одному, — произнесла рядом негромко Тамара Андреевна. — Не обращай внимания, Анфиса, отец винит себя в том, что случилось.
— Что за ерунда? Папа-то при чем тут?
— Нет, речь не о ее смерти… речь о том, как она прожила жизнь.
«Ну, вот это как раз то, о чем я его предупреждала много лет назад. Только не Олеська его обвинила, а он сам», — подумала Анфиса, а вслух произнесла, открывая машину:
— Все, мам, поехали, прохладно уже.
Уже в машине она вдруг вспомнила фразу, брошенную отцом на прощанье — «И ты, кстати, тоже жива» — и спросила:
— Мама… почему папа и меня тоже винит в смерти Олеси?
Тамара Андреевна спокойно посмотрела на нее:
— А ты себя не винишь? Не чувствуешь, что она погибла из-за тебя?
— При чем тут я, что за бред, мама?
— Это не бред, Анфиса. Отцу рассказали, как ты получила записку с угрозами и скрыла ее от нас. Ты продолжила делать то, чего тебя просили не делать. Значит, твоя работа оказалась для тебя дороже жизни сестры? И после этого ты думаешь, что мы не вправе обвинять тебя в ее гибели? Ты могла ее спасти — и не сделала этого.
Эти слова, сказанные спокойным, ледяным тоном, показались Анфисе булыжником, прилетевшим неожиданно в лицо.
— Мама… но это ведь неправда…
— Сегодня утром мне позвонил следователь. Дело Олеси выделено из дела о двух других задушенных девушках. Ее убил кто-то другой, и я уверена, что ты знаешь, кто это был. Но не говоришь из боязни, что все узнают, какая ты на самом деле, потому и молчишь. Карьера — это все, что у тебя есть в жизни. После похорон Олеси у тебя не будет еще и родителей. Вот и живи с этим, — отрезала Тамара Андреевна все так же спокойно и вышла из машины, которую Анфиса припарковала у их подъезда. — Уезжай, я не хочу тебя сегодня видеть. — И захлопнула дверку с такой силой, что Анфиса невольно отпрянула назад.
— Мама, у меня в субботу спектакль, — объявила Инна, сбрасывая кроссовки в прихожей.
— Прекрасно. Где и во сколько?
Полина накрывала стол к ужину, рядом крутился Ваня и пытался водрузить между тарелок игрушечную машинку.
— В молодежном театре. У меня главная роль, ты помнишь? — Инна мимоходом стянула ломтик огурца и сунула в рот.
— Руки хоть помой, с улицы же, — заметила Полина, убирая машинку. — Конечно, я помню. Хорошо, что в субботу, я обязательно приду.
— Мама, — укоризненно произнесла дочь. — Ну, ты хоть для приличия добавь фразу «если ничего не случится».
— Это зачем еще? — игнорируя тон дочери, спросила Полина. — Я же сказала, что приду.
— Ну-ну. — И Инна скрылась в ванной.
— Мам, а что такое приличия? — спросил Ваня, забираясь на свое место за столом.
— Это, Ваня, попытка хорошо выглядеть в чужих глазах.
— А Инна — чужие глаза разве?
— О господи… вырастешь — поймешь. Вилку в правую руку возьми и в кулак не зажимай.
Сын послушно переложил вилку и спросил:
— А я с вами пойду?
— Конечно. Тебе же нравится смотреть спектакли. Тем более Инна будет в главной роли, ей нужна наша поддержка, у нее это впервые.
— И мы цветы ей подарим, да? Как в настоящем театре? Я видел, когда с папой ходил смотреть про Петю и волка, там тете, которая была Петей, подарили.
Полина улыбнулась и потрепала сына по макушке:
— Обязательно. Вот ты с папой в магазин пойдешь и сам выберешь букет, который Инне подаришь после спектакля.
— Мам, а почему мальчика Петю играла тетя?
— Потому что у актеров так бывает.
Вернулась Инна, уселась рядом с братом и сказала:
— Есть, Ванька, такие тети, они всю жизнь до старости играют маленьких мальчиков. Ну или маленьких девочек.
— Но ведь видно, что она старая тетя, а не девочка! — округлив глаза, сказал сбитый с толку Ваня.
— Это называется «травести», бестолковка, — засмеялась сестра.
Ваня вдруг насупился и посмотрел на нее исподлобья:
— Не хочу, чтобы ты, когда старая будешь, притворялась мальчиком.
— У меня, братец, другое амплуа — я характерная актриса.
— Так, все, — перебила Полина. — Хватит ему голову забивать незнакомыми словами.
Инна только пожала плечами:
— Он же сам спросил.
Пока ужинали, Полина ловила себя на мысли, что определение «травести», которое дочь пыталась объяснить младшему брату, как нельзя лучше подходит Светлане Котельниковой. Она и внешне соответствовала этому определению, и ощущение от нее у Полины складывалось такое — маленькая, забитая «вечная девочка». Может, потому ей так сложно было представить Светлану организатором и мозговым центром всех нападений. Скорее, она представляла в этой роли Юрия Санникова — наглого, уверенного, не растерявшего этих качеств и после ранения, и после месяца, проведенного в закрытом психиатрическом заведении.
