Чужеродные полностью

БИЛЕТЕРША слюнявит пальцы, отрывая корешки билетов.

Если вы никогда не бывали в провинциальных кинотеатрах, этот абзац для вас. Если хоть раз имели неосторожность, вы легко представите наш «Огонек», так что можете сразу переходить к следующему. Итак: полутемный зал, шесть рядов по девять кресел, продавленных за столько лет весом наших тел. Химчистка не предусмотрена. Бурый бархат когда-то был классическим красным. Театральные портьеры раньше с торжественным скрипом раздвигались перед началом сеанса, но теперь просто свисают по бокам от экрана. Въевшийся запах кукурузы и старости, как если бы ваш дед весь день жарил попкорн на сковородке.

Мы проходим, заполняем зал.

ОЛЕГ. Но у меня билет на это место…

ЛЕРА. Да какая разница? Мы же не в самолете.

ИЛЬЯ. Не, друг, давай меняться, я хочу с девушкой своей рядом сидеть.

ОЛЕГ (поправляет очки на переносице). Да, конечно, извини.

ЛЕРА. Ребят, так не пойдет. Давайте лучше я сяду посередине, иначе вы будете снова шептаться весь сеанс.

Мы переводим телефоны в авиарежим, как будто все-таки в самолете. Раскладываем верхнюю одежду на коленях и свободных креслах, самые мерзлявые из нас остаются в пуховиках. Мы занимаем места для поцелуев и начинаем целоваться, хотя свет еще не погашен. Мы садимся в первом ряду, чтобы быть как можно ближе к экрану. Мы сморкаемся, шуршим фантиками от конфет, ныряем рукой в попкорн, который съедим в первые же десять минут, кашляем, издаем так много звуков, словно хотим истратить весь их запас до начала фильма. Мы пробираемся к местам последними, в медленно наступающей темноте, мешая всем фонариком. Мы готовы.

Начинается сеанс.

Мы терпим долгое вступление – простые белые титры сменяют друг друга на черном фоне. Нам пока скучно, но обещали мюзикл, а значит, песни, танцы, карнавальное веселье – и два часа можно не вспоминать о заваленной зимней сессии (ИЛЬЯ), долгах (ОЛЕГ), пьющем отце (ЛЕРА), маминой болезни (АННА), ремонте машины (КИРИЛЛ), снеге (ВСЕ), который заметает снаружи наш «Огонек». Невозможно поверить, что столько снега в принципе может выпасть в отдельно взятом городе. На автобусной остановке «Кинотеатр» навес нехило так прогнулся под его тяжестью и грозится вот-вот обрушиться на головы пассажиров. Треснувший пластик заклеен скотчем. Прямо над плакатом, агитирующим приходить на выборы. Но не переживайте – навес мужественно выдержит толстенный слой снега и никого не убьет. По крайней мере, этой зимой.

Мы пытаемся вернуться мыслями к просмотру, сосредоточиться. Размалеванный мужик на экране кривляется и поет, приветствуя берлинцев в подпольном клубе «КитКат».

ИЛЬЯ. Что еще за пидор?

ЛЕРА (со смехом). Илья!

К конферансье с накрашенными глазами, который расхаживает по сцене, покручивая тростью, присоединяется женский кордебалет в коротеньких шортиках, и мы оживляемся. Мы все-таки пришли развлечься.

ИЛЬЯ. Теперь другое дело…

АННА (оборачивается). Потише, пожалуйста.

ОЛЕГ. Извините!

На восьмой минуте, когда появляется английский хлыщ в фетровой шляпе, который стучится в дверь Салли Боулз, мы надеемся на романтическую историю – нет, мы жаждем ее (ЛЕРА). Мы завидуем ночной жизни Берлина 1930-х, которой лишены в нашей провинции почти век спустя, откровенным нарядам, перьям и меховым манто, свободным отношениям, самоуверенности этой певички, которая мечтает стать кинозвездой. Нам тоже хочется выпивать и танцевать с кем-нибудь симпатичным, но мы сидим в неудобных креслах и смотрим, как выпивают и танцуют с кем-то симпатичным другие. Нам интереснее про любовь, а не про политику. Мы смеемся в положенных местах, нам пока все в новинку. Мы следим за сюжетом, пропуская детали – нарукавные повязки посетителей кабаре, красные флажки, слова на знаменах, шутливый мазок грязи над верхней губой конферансье, – мы рассмотрим их позже, у нас еще будет шанс.

Мы шепотом комментируем неудачную попытку Салли Боулз соблазнить хлыща, мы шикаем друг на друга, призывая к тишине, мы незаметно жуем – нашли на дне сумочки подтаявшую плитку шоколада и ждем громкого дребезжания тарелок из динамиков, чтобы развернуть фольгу. Мы потом еще пожалеем, что не оставили шоколадку про запас.

На сорок третьей минуте Салли Боулз и хлыщ наконец-то целуются, и мы свистим, улюлюкаем, смущенно хихикаем, правда, спустя час развратных эстрадных номеров и сомнительной истории любовного треугольника нам уже не так весело, когда на кадре с прыгающим по ступеням вниз детским мячом мы понимаем, что героиня сделала аборт и они с хлыщом предсказуемо расстаются.