Чужеродные полностью

ЛЕРА. Я в «Огоньке» впервые посмотрела «Титаник»… В четырнадцать лет. После него я и поверила в то, что настоящая любовь все-таки существует.

Да, у нас всех есть свои истории, связанные с кинотеатром, и мы рассказываем их друг другу.

ОЛЕГ. Меня мама сюда в детстве на один старый мюзикл водила, тоже смотрели несколько раз, так он ей нравился. Не помню, как называется, там еще актриса такая страшненькая играла… Носатая. Я вообще мюзиклы люблю.

ИЛЬЯ (смеется). Может, ты пидор?

ЛЕРА. Илья!

АННА. А я в музыкальное училище поступила из-за «Грязных танцев», представляете? Представляете, какое разочарование? (Смеется, потом обращается к КИРИЛЛУ.) А вы… Ты. Наверное, можно уже на ты… Ты стал таксистом из-за…

КИРИЛЛ. Я не люблю кино.

АННА. Но… Тогда я не понимаю…

На экране Салли Боулз с легкомысленным желтым шарфиком вокруг шеи и хлыщ в неизменном бежевом тренче неспешно покидают летнюю террасу ресторана, но вдруг, услышав протяжный свист паровоза, она хватает его за руку, и они куда-то бегут.

ЛЕРА. Вот сейчас, сейчас!..

Герои мчатся, торопятся оказаться под мостом. Поезд приближается.

ЛЕРА. Готовы?

Когда поезд оглушительно грохочет и Салли Боулз кричит во всю глотку, выпуская пар, мы кричим вместе с ней.

ЗРИТЕЛИ. А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Поезд заезжает на новый круг – мы думаем, он ходит по кольцу.

Мы смотрим, как герои целуются снова и снова, и снова и снова они расстаются в финале, и эта неизбежность давит на нас – нам кажется, что все предрешено, что и мы проживаем написанный кем-то сценарий, и мы знаем, что ждет нас в конце, все слишком предсказуемо – нам все равно придется уйти, нам все равно придется сдаться. Но мы остаемся. Мы верим, что… Нет, мы ни во что не верим, мы просто не можем сдвинуться с места, мы срослись с креслами, наша кожа теперь такая же красная и бархатная на ощупь, спины квадратные, и каждому присвоен номерок.

ТРЕТИЙ. Что там у тебя во рту?

ЧЕТВЕРТЫЙ. Ничего.

ТРЕТИЙ. Чем ты там хрустишь все время?.. Звук такой…

ЧЕТВЕРТЫЙ. Просто шарик металлический в языке, ничего там нет.

ТРЕТИЙ. Прекрати, прекрати его жевать.

ЧЕТВЕРТЫЙ. Не обещаю.

ТРЕТИЙ. Я так больше не могу.

ВТОРОЙ (снимает очки, трет переносицу). Мы уже так долго сидим здесь, Лер, мы не можем бросить все сейчас.

ТРЕТИЙ. Давайте сдадимся. Пожалуйста, я больше не выдержу.

Но мы выдерживаем еще один сеанс. И еще. И еще. Нам кажется, мы сходим с ума. Наши телефоны давно разрядились. Воды не осталось, и вам лучше не знать, как мы выживаем. Нас, наверное, ищут, но жизнь за пределами «Огонька» для нас больше не существует. Мы, как земляные звери, привыкли ко тьме. Мы уже не подпеваем песням – силы кончились два сеанса назад, – мы не танцуем, просто тупо смотрим в экран, на котором мельтешат картинки.

КИРИЛЛ. Мне было двенадцать. Любопытный такой. Везде хотел пролезть. Вот и в «Огонек» пробрался зайцем, меня киномеханик наш пустил. Вообще-то фильм был взрослый, восемнадцать плюс, мне вроде как не положено…

АННА. Какой фильм?

КИРИЛЛ. Не помню. Да неважно. Сеанс дневной был, вот как у нас, народу немного. Я сел на место в последнем ряду, ну знаешь, где обычно парочки сидят. Места для поцелуев. Рядом со мной какой-то мужик садится. Фильм начинается, вот только заставка еще, а мужик этот руку свою мне на колено кладет. Я вообще не понял, что к чему. И от растерянности ему улыбнулся… Вежливый мальчик.

АННА (повторяет). Вежливый мальчик.

КИРИЛЛ. Вот я каждую неделю в кинотеатр и хожу. На то же время, на то же место. Мужик тот больше не появлялся здесь, а я все равно жду.

АННА. Но зачем?..

КИРИЛЛ (показывает перочинный нож). В этот раз я ему не улыбнусь.

Мы слышим шум снаружи. Мы слышим, как колотят в двери.

ДИРЕКТОР КИНОТЕАТРА (из-за дверей). Откройте немедленно!

Наверное, все-таки наступило утро. Нам все равно. Мы спасаем наш «Огонек». Наши имена будут в сегодняшней газете на первой полосе. Жители города будут благодарить нас за то, что мы сделали. На наших креслах повесят именные таблички и сделают нам пожизненный бесплатный вход.

ИЛЬЯ. Лер, давай уйдем. Невозможно больше смотреть на этих пидоров… Мой дед не для того воевал, чтобы я слушал фашистские песни.

ОЛЕГ (вполголоса). Ты так и не понял, о чем фильм…

ИЛЬЯ. А ты тут самый умный, что ли?

ОЛЕГ. Если не отвлекаться все время на поцелуи, может, и дойдет, что это…

ИЛЬЯ. Да ты просто завидуешь. Все знают, что ты в мою Лерку влюблен.

Мы оживляемся. Мы думали, ничто не способно вывести нас из транса, оторваться от кресел, к которым мы прикипели кожей, но нам всегда было интереснее про любовь. Мы вскакиваем с мест, переглядываемся, сжимаем кулаки, дышим часто-часто.

ЛЕРА. Это правда?

ИЛЬЯ. Тебя это интересует, серьезно?

ЛЕРА. Подожди, Илья… Олег, ответь.

ОЛЕГ. Как можно про любовь сейчас думать, когда нам нужно бороться?

ЛЕРА. Ну а когда еще?

Мы столько раз повторяли танцевальные движения за актерами на экране, мы пытались им подпевать, целовались в те же моменты, что и герои, теперь пришла очередь копировать драку.