Сеанс подходит к концу, нас вот-вот выдернут из насиженных мест – пусть от кресел ноет спина и затекли ноги, здесь по крайней мере тепло и темно, как в материнской утробе, а наша жизнь поставлена на паузу. Пока Салли Боулз в фиолетовом платье поет, что наша жизнь – это кабаре, мы думаем, как будем добираться домой – дороги наверняка занесло снегом – и что приготовить на ужин. Нам не придется беспокоиться ни о том ни о другом. Конферансье прощается с нами, и в искаженном стекле мы видим последний кадр – полный зал зрителей с красными повязками на руках. Не дожидаясь возвращения света, мы начинаем двигаться, потягиваться, обматывать шарфы вокруг шеи. Двери открываются, кто-то заходит в зал. Финальные титры все еще ползут по экрану, когда слышится какой-то странный треск. Такой треск, словно выламывают кресло. И правда, выламывают. РАБОЧИЕ расшатывают кресло, как испорченный зуб, пытаясь выдрать с корнем.
ЛЕРА. Что вы делаете?
КИРИЛЛ. На кой черт вам понадобилось это кресло? Оставьте его в покое.
Мы не понимаем, что происходит. РАБОЧИЕ молча продолжают выколупывать кресло из паркета.
ИЛЬЯ. Мы сейчас главного позовем. Кто тут главный?
Рядом с РАБОЧИМИ суетится человечек. Мы знаем его. Наш городок до того маленький, что всех шишек мы знаем в лицо.
ДИРЕКТОР КИНОТЕАТРА. Выходим, выходим, товарищи, не задерживаемся…
Мы не выходим – у нас есть вопросы.
ДИРЕКТОР КИНОТЕАТРА. Не обращайте внимания, рабочий процесс!
КИРИЛЛ. Какой еще рабо… Вы же кресла ломаете. Вы чего творите?
ДИРЕКТОР КИНОТЕАТРА. Сроки, сроки поджимают! А креслица-то еще ничего, на даче пригодятся…
Мы растеряны. Мы стягиваемся вокруг ДИРЕКТОРА КИНОТЕАТРА, как беспомощные гусята вокруг мамы-гусыни, но тот пятится, не привыкший быть окруженным со всех сторон.
АННА. Да объясните уже нормально, что происходит!
ДИРЕКТОР КИНОТЕАТРА. Гасят наш «Огонек»! Ну сносят то есть.
Мы начинаем шуметь. Мы шумим так громко, что почти заглушаем треск дерева из-под лома. Мы ходим в кинотеатр каждую неделю вот уже десять лет (КИРИЛЛ), в «Огоньке» еще наши родители познакомились (ОЛЕГ), мы (ИЛЬЯ) шутим, что здесь же нас и зачали.
АННА. Вы не имеете права!
Мы надвигаемся на ДИРЕКТОРА КИНОТЕАТРА уже не как гусята, а как стая рассерженных гусей. ДИРЕКТОР КИНОТЕАТРА трясет перед нами какими-то бумажками, но можете сами догадаться, что мы предлагаем ему с ними сделать.
КИРИЛЛ (
Мы не можем просто так разойтись, мы не можем оставить наш «Огонек». Мы ругаемся, но понимаем, что наши слова никого не остановят. Мы не знаем, что еще делать, а потому просто продолжаем кричать.
КИРИЛЛ (
ДИРЕКТОР КИНОТЕАТРА. Какой еще сеанс? В расписании нет никакого сеанса!
Свет начинает медленно гаснуть.
КИРИЛЛ. Вы не можете выламывать кресла под нами! Мы не сдвинемся с места, пока идет кино.
ДИРЕКТОР КИНОТЕАТРА. Это возмутительно!
Мы радостно выгоняем РАБОЧИХ, мы выгоняем ДИРЕКТОРА КИНОТЕАТРА, который орет, но не может сопротивляться толпе, мы строим у дверей баррикады из кресел, которые РАБОЧИЕ успели выломать. А потом в наступившей вдруг тишине мы растерянно смотрим друг на друга, впервые смотрим внимательно на тех, с кем только что совершили нечто невообразимое.
ИЛЬЯ. И что мы теперь будем делать?
КИРИЛЛ. Смотреть кино, разумеется.
ОЛЕГ. Но как вам удалось?..
КИРИЛЛ. Я знаком с киномехаником, он нам поможет. Они не посмеют тронуть «Огонек», пока мы здесь.
Свет окончательно и бесповоротно гаснет, на экране появляется заставка. Простые белые титры сменяют друг друга на черном фоне.
АННА. Но это же…
КИРИЛЛ. Да, все бобины уже вывезли, осталось только «Кабаре».
«Кабаре» идет по… Да неизвестно, по какому кругу, мы сбились со счета. Ночь сейчас или утро, мы не знаем. Нам кажется, что все-таки ночь. Нам не спится. Невозможно спать под громкий визг посетителей кабаре – нам кажется, они хохочут над нами, едва мы закрываем глаза. На тех моментах, где мы смеялись в первый, ну может, и во второй раз, нам уже не смешно, как и не смешит нас больше ноющий хор наших голодных желудков. Мы теперь знаем сюжет наизусть и обращаем внимание на короткие, как вспышки, кадры, где усатого толстяка во фраке избивают до смерти бравые парни с красными повязками на рукавах. Мы словно впервые видим эту сцену и не понимаем, как могли ее пропустить.
ИЛЬЯ. И сколько нам тут еще торчать?
КИРИЛЛ. Пока они не передумают.
Мы прислушиваемся к разговорам героев и присматриваемся к трупу, что лежит на дороге, по которой они беззаботно катят за город в шикарном авто с личным водителем. Если уж они не замечали, как мировая история клацает клыками перед их лицами, пока они веселятся, то и мы могли. Но мы себя прощаем, нам все еще интереснее не про политику, а про любовь.