Чужеродные полностью

Я не стал ее расстраивать и говорить, что вычитал в одной статье, что на самом деле большинство кнопок на берлинских светофорах – кнопки-плацебо, которые созданы исключительно для того, чтобы заставить пешехода думать, что он что-то контролирует в этой жизни, и нажатие никак не ускоряет появление зеленого человечка в шляпе. Пусть думает, что она, как Мадонна на той картине, – главная героиня. Нам тогда едва перевалило за двадцать, нас занесло в этот город, как случайно заносит семена за пределы естественного ареала, и мы пытались понять, приживемся ли мы, пустим ли корни на этой земле. Чужеродные виды – так это называется в природе. Нам не хотелось мириться с осознанием, что, скорее всего, мы – совершенно среднестатистические люди, проживем самую обыкновенную, не слишком примечательную жизнь и никогда не войдем в историю, а потому нам так нравилось представлять, что, когда мы идем по улице, играет трек David Bowie – We Can Be Heroes.

Переключите его пока на что-то менее эпичное. Moss Garden с того же альбома Боуи подойдет. Я расскажу про место, где впервые встретился с Островом.

Выходите на станции «Альт-Темпельхоф» и следуйте на юг по загруженной машинами Темпельхофер Дамм мимо американского «Вулворта» с резиновыми шлепанцами и поминальными свечами на уличных прилавках, пиццерии, турецкого магазина орехов и сухофруктов до поворота на тихую Луиза-Генриетта-штрассе. Слева будет скучное офисное здание, справа – желтый дом в строительных лесах – уверен, когда бы вы ни решились приехать, строительные леса все еще будут стоять. В конце этой коротенькой улицы вы увидите парковку, а за ней – каменную арку с коваными воротами и калиткой поменьше. Не стесняйтесь ее открыть. Многие думают, она заперта. Каменная арка над калиткой нависает слишком низко, наверное, Острову все время приходилось нагибаться, чтобы пройти. Вы попадете во дворик старейшей церкви двенадцатого века, которая когда-то принадлежала ордену тамплиеров. При входе стоит тис с раздвоенным стволом, который так разросся, что загораживает саму церковь и виднеется только ее симпатичная фахверковая башенка. Если пройдете по дорожке, которая огибает тис слева, поймете, что церковь, как крепость, стоит на возвышении – отсюда открывается вид на пруд внизу и нечесаные тополя. Нечесаные – потому что ранней весной казалось, что их жиденькие космы все в колтунах. Я думал, это гигантские птичьи гнезда, пока не узнал, что так паразитирует омела. Каменная кладка по периметру дворика разрисована граффити снаружи, но внутри хранит средневековую девственность. Дворик зарос рододендроном, устойчивым к морозу, отчего здесь и зимой зелено. Многие приходят, надеясь провести время в тишине, но гул машин с Темпельхофер Дамм все равно сюда доносится. На южной стороне – небольшой погост со старинными надгробиями, почерневшими от времени, на северной – к церкви жмутся могилы пасторов, укрытые плющом, как покрывалом, а на полянке под елями – крохотное кладбище с относительно свежими захоронениями, на котором я и встретил Острова.

Вы спросите, какого хрена этот парень на выходных ошивается возле церкви, в то время как его сверстники отсыпаются после техно-вечеринок или похмеляются радлером в круглосуточных шпети?

Мне было семь, когда старшего брата не стало. Мы редко виделись, он вечно пропадал где-то, много путешествовал автостопом, мечтал о кругосветке и о том, что напишет книгу. Ему тоже не хотелось мириться с очередной среднестатистической жизнью. Пока брата не было дома, я рылся в его библиотеке, зачитывался приключенческими историями и представлял, что это он сражается сейчас с тиграми или в одиночку пересекает океан. После цунами у берегов Индонезии в 2004 году брат перестал выходить на связь. Пропал без вести. Много лет я убеждал себя, что он просто нас бросил, позабыл о семье, доме, куролесит по миру, пишет романы. Я мог простить ему предательство, но не мог простить такой нелепый конец – затеряться в толпе, позволить океану унести твое тело вместе с тысячами других, стать абстрактной цифрой в статистике массовых смертей из-за природных катаклизмов.

Во дворике церкви стоял мемориал, посвященный сорока семи жителям Берлина, которые погибли в том цунами. Их имена известны, выгравированы на камне, вырезанном в виде волны. Кажется, я выучил их наизусть – так часто я приходил в этот дворик. К мемориалу родственники принесли фотографии в рамках, фонари со свечами внутри, керамическую фигурку щенка, ракушки, а кто-то оставил здесь опустошенную на треть стограммовую бутылочку бренди Chantré. Цветы всегда стояли свежие – спустя пятнадцать лет мемориал продолжали регулярно навещать, близкие ли, волонтеры от прихода – я не знал. Пусть имени моего брата и не было среди немецких имен, не существовало другого места в Берлине, где я мог помянуть его.