Чужеродные полностью

В другой раз я застал Острова возле каменного колодца при входе в церковный дворик, он набирал воду в лейку – видимо, хотел полить примулы. Бесполезное действие, ведь их все равно скоро выкопают вместе с надгробием, но, думаю, ему хотелось поухаживать за могилой напоследок. Я где-то вычитал, что пожилые немцы используют кладбище вместо сайта знакомств: существовал даже так называемый код леек – если вдовы или вдовцы были не против, чтобы с ними заговорили, они держали лейку носиком вперед, а если желали, чтобы их оставили в покое, – носиком назад. Не знаю, какое послание хотел передать окружающим Остров, когда не смог удержать наполненную лейку, уронил на землю, и вода залила его коричневый плащ. Он попытался за ней нагнуться, но мешала трость. Я подскочил, чтобы помочь, от растерянности обратившись к нему на английском, Остров поднял на меня глаза, и в одно мгновение я понял, что значит смотреть с презрением. А в следующее он послал меня к черту. По крайней мере, так я перевел его невнятный немецкий. Кое-как Остров наклонился, поднял лейку сам и зашагал в сторону могилы Хельмута, бормоча ругательства себе под нос, – я смог разобрать только самое популярное Scheisse. В Берлине при встрече тебе почти всегда улыбаются, пусть и чисто формально, и уж не дай бог они как-нибудь случайно выгнут по-расистски бровь, но ты все равно остаешься для них чужаком. Остров хотя бы не притворялся. Правда, не думаю, что он был по-настоящему злым. Кое-что я все-таки о нем разузнал.

В очередном путешествии мой брат набил на всю спину татуировку с изображением дерева – акации в пустыне на северо-востоке Нигера, которая вошла в историю как самое одинокое дерево на планете. В древности на этом месте возвышался целый лес, но климат менялся, иссушал плодородную землю, и в конце концов осталось только одно дерево, последнее. Акация простояла триста лет в окружении сплошного песка на четыреста километров вокруг, пока ее не сбил пьяный водитель грузовика в 1973 году. Брат говорил, что не хочет забывать, что все мы здесь, на этой земле, – сами по себе.

Он изобрел слово на родном языке, которое я перевел на английский как equallonely, «одиноковые» – одинаково одинокие.

Дерево носило имя Тенере́.

В «Википедии» я нашел посвященное ему хайку:

Автором оказался пользователь с ником «Тобиас 67». В его профиле «Википедии» сказано: «Я из Берлина. С 2017 года я добавляю сюда фотографии деревьев».

По невероятному совпадению Тобиас 67 тоже жил здесь. Впрочем, почему же невероятному? Где еще, как не в мировой столице одиночества, ты мог вдохновляться самым одиноким деревом на планете? Да, так называли Берлин, столицей одиночества. Партия христианских демократов даже призывала назначить официального уполномоченного по вопросам одиночества, потому что оно, как эпидемия, отравляло столицу. По статистике, триста человек в год умирали в своих квартирах незамеченными.

Так я чувствовал себя здесь – одиноким деревом Тенере́. Думаю, и Остров тоже.

Но мне отчаянно, так отчаянно хотелось доказать брату, что мы не сами по себе.

Паула сидела на общей кухне за столом, который мы тоже нашли на помойке, – такие вообще были редкостью, родом из 1960-х: деревянный каркас, а столешница – из кафеля, на который можно ставить горячие сковородки без подставки, так что нам крупно повезло. Мы не возражали, что большую часть времени его занимали материалы для украшений, и в яичнице ты иногда находил бисер. Высунув кончик языка, Паула орудовала плоскогубцами, скрепляя звенья застежки на браслете из жемчуга, при свете настольной лампы. Весна выдалась прохладной, но мы экономили на отоплении, а потому Паула сидела в пушистом горчичном свитере, который связала сама. Все мы мерзли в непривычном климате. В колонке тихонечко играл британский рок. Я зажег верхний свет, Паула встрепенулась.

– Ох, спасибо… Я засиделась, не заметила, как стемнело.