Он обратился к женщине на ее языке, немного подзабытом, и сказал: «Я знаю ее», имея в виду название птицы, но перепутал местоимения, и вышло так, что она услышала: «Я знаю тебя».
Нет человека, что был бы сам по себе, как остров, но этот старик был. Я так и прозвал его, Островом. Про остров я вычитал в какой-то дико заумной книжке – название как корова языком – того, а цитата врезалась в память, уж не знаю почему. Так-то я много книжек прочел, подбираю те, которыми Берлин не иначе как удобряет почву, – валяются прямо под ногами, бери не хочу. Я не привередлив, сгодится все, что на английском: ромком о любовном треугольнике, исследование по добывающей промышленности в развивающихся странах, справочник заболеваний желудочно-кишечного тракта, откровения секс-работницы. Как-то раз я нашел целую стопку учебников немецкого, но все упражнения оказались решенными, неинтересно. Боже, храни коробки с барахлом, которые берлинцы выставляют у подъездов, приписывая на картоне от руки главный слоган шеринг-экономики, – и я сейчас не только про книги. В первую зиму благодаря сладкому словосочетанию
Я делил квартиру в Кройцберге еще с тремя ребятами. На немецком для совместного проживания есть специальный термин
Паула изготавливала вручную украшения, продавала их на ярмарках и блошиных рынках и представляла собой ходячую рекламу своих товаров – разноцветные бусы в три ряда, миллиард фенечек на запястьях и даже вокруг щиколоток – никого ярче я в жизни не встречал. Перед тем как взяться за мытье посуды, она долго снимала одно кольцо за другим. Громоздкие серьги из настоящих ракушек оттягивали ей уши. Паула всегда подчеркивала, что использует только натуральные материалы – ракушки для нее собирала сестра на пляжах Галисии. Чем промышлял парень Паулы, я так и не понял, вроде что-то связанное с криптовалютой, но я, если честно, не вникал. Аргентинец, кажется, единственный среди нас, кто занимался нормальным делом с девяти до шести, – работал санитаром в доме престарелых.
Я видел, что моим руммейтам некомфортно переходить на английский каждый раз, как я появлялся на общей кухне, а потому держался от разговоров подальше и по вечерам отсиживался в бирюзовом кресле и читал. Их нежелание говорить на чужом языке я прекрасно понимал, на нем наши мысли, увесистые и острые, как ветрогранники, обточенные многолетними песчаными бурями, превращались в плоские камешки, которыми хорошо пускать «блинчики» по воде, но прижать ими можно разве что стопку папиросной бумаги. Что уж говорить про наш немецкий из трех фраз – эти окатыши не сгодились бы и на папье-маше: "Einmal Döner, bitte"[5], "Genau"[6], "Danke sсhon"[7].
Знали бы они, как я чертовски умен на родном языке!
Помню, однажды я пытался познакомиться с девчонкой в очереди за непальскими момо, – не спешите восхищаться моей отвагой в век «Тиндера», это просто, все разговоры здесь начинаются с вопроса "Where are you from?"[8]. Сама она оказалась шведкой, а когда я назвал свою родную страну, девчонка растерялась, стыдясь признаться, что не знает, где это находится. Непросто сориентироваться, если страна не выступает на «Евровидении». Понятно, разговор не заладился. Нам всем нужен контейнер, в который мы с ходу можем поместить незнакомца, – на этикетке указана четкая инструкция, которую мы поколениями создавали, коллекционируя стереотипы о национальностях и опровергая их. «Пожалуй, не стоит спрашивать француза о лягушках», – может быть написано в ней. Не находим подходящего контейнера – встаем в тупик, спешим отделаться.
В другой раз я придумал страну, которой не существует. Астрея. «О да, – сказала моя подопытная, – я что-то слышала про нее, это где-то в Южной Америке?» «Это в другой галактике, – ответил я. – Мы, астрейцы, прибыли на Землю, чтобы захватить людей в сексуальное рабство». Проще притвориться, что ты инопланетянин, чем объяснять. Девчонка, кстати, не повелась на мой подкат, и я провел ту ночь в одиночестве.