Чужеродные полностью

Окна древние, деревянные, рассыпятся в труху, если посильнее надавить. Петли скрипят, сквозь щели вползает студеный воздух. В договоре указано, что мы обязаны проветривать жилье три раза в день по пятнадцать минут, но наш дом отлично проветривает сам себя круглосуточно. Между рамами лежат дохлые мухи, и, когда утром я распахиваю шторы, кажется, что солнце освещает место преступления. Мухи резвились здесь летом, до нашего переезда.

Квартира наполнена воспоминаниями о прежних жильцах, пусть даже по правилам ты должен оставить после себя помещение в первоначальном виде: закрасить кусок стены, на который ты случайно выплеснул кофе, замазать шпаклевкой дыры, просверленные для полки. Но я все равно замечаю следы. Паркет чуть светлее на том квадрате, где когда-то лежал ковер. На косяке двери едва заметны засечки – кто-то измерял рост ребенка. Или маньяк отмечал количество жертв, кто знает. Судя по заделанным дырам и контурам на стенах, здесь висели картины, или постеры к фильмам, или семейные фотографии. Мы повесим картины, или постеры к фильмам, или семейные фотографии на те же места, но они будут немного больше или меньше, и после нас на стенах появятся новые дыры и контуры. Следующие жильцы закроют наши следы своими. Время создает палимпсест, как в пещере Ласко.

В детстве, когда мы переехали с родителями в очередную квартиру, я нашла за батареей ногу куклы. Просто голую ногу без тела. Восторг же. Ее наверняка оставила девочка, которая жила там раньше. Мне казалось, что я отыскала сокровище, послание из прошлого. Теперь, когда я думаю о той ноге, меня тошнит. Ежедневно я вижу слишком много изображений настоящих оторванных ног, залитых кровью.

Каждый раз, когда внизу проезжает поезд метро, дом слегка потряхивает, и тогда на мгновенье мне кажется, что земля содрогается от взрывов.

Все еще непривычно называть съемную квартиру домом.

Идиллическое пространство из каталога не имеет ничего общего с реальностью. На картинку стоит добавить забытый грязный носок в углу, кофейные разводы, груду немытой посуды, скомканное постельное белье, потому что никто не хочет заправлять кровать по утрам, и провода, которые змеятся повсюду. Проклятые провода.

Первая ненужная вещь, которую мы покупаем в ИКЕА, – желтое кресло. Баловство. Но я мечтала именно о таком, когда жила в Москве, а когда наконец смогла себе его позволить, ИКЕА порвала с российским рынком и свалила в закат.

Люди говорят: ИКЕА лишает наши дома индивидуальности. Я говорю: ИКЕА позволяет нам везде чувствовать себя как дома. В гостинице, где мы останавливались на пути между Москвой и Берлином, я заметила такую же лампу, как стояла у меня на прикроватной тумбочке в оставленной квартире, и стало спокойнее.

Не надо мне говорить, что точно такое же кресло есть в домах по всему миру, я знаю. Но я планирую добавить подушки цвета индиго, небрежно накинуть плед, чтобы кресло чуть отличалось от других, и объявить его отныне самым любимым.

Как сказано в каталоге, кресло обеспечивает хорошую поддержку для шеи, что делает его идеальным местом для долгих вечеров думскроллинга.

Сборка книжного шкафа из деталей ИКЕА переносит в первобытные времена, когда нам приходилось строить хижины из палок, камней и шкур животных. Теперь у нас есть гвозди и молотки, но мы по-прежнему боремся за землю.

Библиотека переезжает вслед за мной с квартиры на квартиру. Мне повезло: шесть коробок доставлены и в Берлин – с литературой на русском языке.

Полки начинают постепенно заполняться книгами на немецком, которые я подбираю на улице, как брошенных котят, а речь – новыми словами. Genau и Alles gut. Жемчужина коллекции – мемуары под названием Fucking Berlin, которые кто-то оставил в подъезде. Речевая обновка – произнесенное без запинки Meldеbescheinigung – «свидетельство о регистрации по месту жительства». Брачный договор с домом.