Я тяжко вздохнула. Поездка предстоит не из легких, а Иокаста далеко не юна. К тому же с ее глазами… Не то чтобы она мне сильно нравилась, особенно в свете того, что мы недавно выяснили, но я ей сочувствовала – вот так бежать из собственного дома и плыть в такую даль с ее здоровьем… Волей-неволей поверишь в божественное возмездие.
Я оглянулась через плечо, убедилась, что Дункан поднялся наверх, и тихо спросила:
– А что будет с Улиссом? И с Федрой?
Джейми поджал губы.
– Я попросил Дункана продать мне девчонку. А чуть позже освобожу; может, отправлю ее к Фергусу в Нью-Берн. Дункан согласился и выписал закладную. – Джейми кивнул в сторону кабинета. – Что до Улисса… – Его лицо помрачнело. – Думаю, с ним все уладится само собой, саксоночка.
Миссис Баг позвала ужинать, и я не успела спросить, что он имел в виду.
Я отжала припарку из гамамелиса и каликанта и аккуратно уложила на глаза Иокасте, предварительно напоив ее болеутоляющим настоем из ивовой коры. Припарка не исцелит прогрессирующую глаукому, но хотя бы успокоит ткани. И врачу, и пациенту часто становится легче от самих процедур, пусть и почти бесполезных.
– Принесешь мне вещевой мешок, деточка? – попросила она. – Я там немножко травки собрала, вдруг тебе пригодится.
Я нашла мешок сразу по запаху.
– Где ты ее достала?
– У Фаркуарда Кэмпбелла, – деловито сообщила Иокаста. – Когда ты объяснила, в чем беда у меня с глазами, я спросила Фентимана, знает ли он какое-нибудь лекарство. Он где-то слышал, что помогает конопля. А Кэмпбелл ее возделывает, у него целое поле. Вот я и решила попробовать. По-моему, помогает. Отсыплешь мне немного? Будь так добра.
Развеселившись, я развернула сверток с травой, положила рядом стопочку папиросной бумаги и направила руку Иокасты. Та перевернулась на бок, взяла добрую щепотку пахучей травы, насыпала ее в центр бумажного квадратика и скрутила самый тугой косяк, который я видела в Бостоне.
Не говоря ни слова, я поднесла к концу папиросы свечку. Иокаста втянула дым и откинулась на подушки.
Она молча курила, а я переставляла безделушки. Не хотелось уходить, пока она не заснет, а то еще ненароком спалит весь дом. Иокаста явно очень устала.
Сильный дурманящий запах вызвал к жизни обрывочные воспоминания. Несколько парней из группы студентов-медиков как-то покурили в свой выходной и пришли в больницу в пропахшей одежде. Так же пахло от некоторых пациентов, которых привозила неотложка. Время от времени я чуяла слабый душок от Брианны, но не задавала вопросов.
Сама я никогда не пробовала курить траву, однако сейчас запах показался мне успокаивающим. Даже чересчур. Я пересела поближе к окну.
Весь день шел дождь. Насыщенный озоном воздух пропах древесной смолой и приятно освежал лицо.
– Ты все знаешь, так ведь? – прозвучал за спиной тихий голос Иокасты.
Я обернулась. Она лежала неподвижно, будто мертвая. Повязка на глазах придавала ей сходство с Фемидой. Какая ирония, подумалось мне.
– Знаю, – так же спокойно ответила я. – Не очень-то честно по отношению к Дункану, как считаешь?
– Нечестно, – еле слышно выдохнула Иокаста вместе с дымом. Она лениво поднесла папиросу к губам и затянулась еще раз, так что кончик вспыхнул красным. Я внимательно следила, но, кажется, она чувствовала, когда пора сбивать пепел – как раз вовремя поднесла папиросу к свечному блюдцу.
– Он тоже знает, – обыденным тоном продолжила она. – О Федре. Понял, когда я велела ему прекратить поиски. Уверена, и об Улиссе ему известно, хоть он и не говорит.
Иокаста вытянула руку с папиросой и аккуратно сбила пепел.
– Знаешь, я сказала, что не стану его винить, если он уедет без меня. Дункан сперва заплакал, а потом ответил, что поклялся быть со мной в горе и радости, и я ведь тоже клялась, разве нет? Клялась, говорю, а как же. И он сказал: «Ну, вот». Так что такие дела.
Она умолкла, улеглась поудобнее и курила дальше в тишине.
Я отвернулась к окну и уперлась лбом в раму. Внизу открылась дверь, из дома выскользнула темная фигура. Когда дверь захлопнулась, стало темно, и я на мгновение потеряла человека из виду. Когда глаза свыклись с чернотой, я заметила, что он шагает прочь по тропинке, ведущей к сараю.
– Он ушел?
Я удивленно обернулась, а потом сообразила, что Иокаста, должно быть, слышала, как хлопнула дверь.
– Улисс? По-моему, да.
Она молчала. Папироса тлела в руке. Я хотела отнять ее, но Иокаста затянулась в последний раз.
– По-настоящему его зовут Иосиф. Очень подходящее имя. Продан в рабство собственной семьей.
– Ты когда-нибудь видела его лицо? – спросила я вдруг.
Она покачала головой и затушила папиросу.
– Нет, но я знала его до последней черточки, – тихо ответила Иокаста и еле слышно добавила: – Он пахнет светом.
Джейми Фрэзер терпеливо сидел в темном сарае – небольшом, всего-то на полдюжины животных, зато крепко сколоченном. Снаружи барабанил дождь, а ветер завывал, словно банши, но ни одна капля не просочилась сквозь черепичную крышу. Внутри было тепло и уютно. От сонных животных шел пар. Даже Гидеон клевал носом над яслями, изо рта у него свисал недожеванный пучок сена.
