— Павелъ Павловичъ, не лзьте! Мы заняты разршеніемъ математическихъ задачъ! кричалъ Поповъ русскому гувернеру Алябьеву, замкнувшись съ товарищами вечеромъ въ отдаленной комнат.
Павелъ Павловичъ отходилъ отъ дверей.
— Ну, а какъ онъ заставитъ отворить и увидитъ, что мы играемъ въ карты? замчалъ кто-нибудь изъ игравшихъ въ ландскнехтъ воспитанниковъ, еще не искусившійся въ обычаяхъ пансіона.
— Такъ я ему, чернильной душ, пущу стуломъ въ голову! сурово ршалъ Поповъ. — Всякаго лакея слушать, что-ли, прикажешь?
— Геенъ зи, геенъ зи! У меня копфшмерценъ, такъ мн не до васъ, пояснялъ гувернеру-нмцу Ивановъ, когда тотъ вечеромъ подходилъ къ его кружку, чтобы прослушать уроки.
Нмецъ грозилъ ему пальцемъ и отходилъ.
— Я его по праздникамъ по Невскому, нмчуру, на рысакахъ катаю и завтраками кормлю, пояснялъ Ивановъ товарищамъ, — такъ много разговаривать не будетъ. Да еслибы и сталъ разговаривать, такъ я такъ-то отцу нажалуюсь, что его въ три шеи отсюда велятъ выгнать и опять съ шарманкой ходить будетъ… Знаемъ мы ихъ, голоштанниковъ! Лопотать только по своему умютъ, а больше ни шиша не знаютъ.
— Ну, братъ, не выгонятъ тоже изъ за тебя, возражали ему иногда товарищи.
— Ито? Не выгонятъ? А вы знаете, сколько Матросовъ забралъ у отца денегъ? А? Нтъ, не знаете? Ну, такъ и не толкуйте, что изъ за меня не выгонятъ? Передо мной и самъ Матросовъ на заднихъ лапкахъ ходитъ. На прошлой недли былъ у меня на имянннахъ, пили, пили, до положенія ризъ у меня на половин, я ему и говорю: «А вы, Владиміръ Васильевичъ, въ присядку умете плясать?» «Умю», говоритъ. «Ну, говорю, давайте плясать» И проплясалъ! А ты говоришь, изъ за меня не выгонятъ!
Разговоры объ экзаменахъ были еще откровенне. Тому-то столько-то надо заплатить, этому столько-то — вотъ и выдержишь экзаменъ. Если дать Матросову хорошій кушъ — онъ и самъ дипломъ сфабрикуетъ. Тоже нанять можно какого-нибудь голяка за себя на время экзаменовъ. Все это говорилось съ полнымъ убжденіемъ, что это такъ и должно бытъ: на что же и деньги существуютъ, какъ не на то, чтобы при помощи ихъ обдлывать все, что вздумаешь.
Эти отношенія, прикрывавшіяся приличною вншностью пансіона, относительнымъ порядкомъ во время класныхъ занятій, маскою, надваемою и учителями, и учениками, доходили до невроятныхъ безобразій, всплывая наружу только иногда.
Матросовъ зналъ свою публику. Не даромъ же онъ долго былъ и гувернеромъ, и учителемъ въ аристократическихъ домахъ. Устраивая свой пансіонъ, онъ прежде всего билъ на вншность. Роскошное помщеніе, прекрасная мебель, небольшія спальни, на четырехъ воспитанниковъ каждая, широкая програма съ громкими фразами о воспитаніи, имена нсколькихъ видныхъ покровителей, все это было пущено въ ходъ при основаніи пансіона. Матросовъ самъ не училъ, не работалъ, но онъ говорилъ и направлялъ дло. Отцамъ и матерямъ онъ толковалъ о необходимости хорошаго воспитанія, о манерахъ, о подготовк достойныхъ своего призванія членовъ общества. Юношамъ онъ шутливо замчалъ, что главное дло не переходить границъ приличія, не афишировать своихъ слабостей и шалостей, никогда не забывать перваго правила джентльмэна: «не выносить сора изъ избы». Приглашая къ себ извстныхъ учителей, онъ, небрежно развалясь въ кресл, передавалъ имъ свои взгляды на ихъ обязанности:
— Этимъ золотымъ тельцамъ нужны дипломы или сдача экзаменовъ въ юнкера, въ казенныя заведенія — и больше ничего. Слава Богу, если имъ удастся добиться, чтобы они знали хоть то, что потребуютъ отъ нихъ по програм; впрочемъ, можно похлопотать, чтобы на нихъ смотрли сквозь пальцы на экзаменахъ; денегъ они не пожалютъ: лишняго-же отъ нихъ требовать не слдуетъ — это не такія головы, да и раздражать ихъ по пусту лишнимъ трудомъ не слдуетъ. Но хорошо бы имъ читать лекціи съ широкими взглядами, въ интересномъ изложеніи, не для того, чтобы они запомнили все это, а чтобы они могли сказать въ своемъ кругу, какъ интересно у насъ читаютъ лекціи; это притомъ и можетъ заставить ихъ терпливо сидть въ класахъ. Вообще нужно быть немного циникомъ и смотрть на дло прямо: это шалопаи — и больше ничего, ихъ нужно перетащить черезъ экзамены — вотъ и все; это непріятно, но что же длать, нельзя-же въ самомъ дл принимать къ сердцу то, что какой-нибудь золотой телецъ такъ и останется на всю жизнь глупымъ теленкомъ?
При этомъ Владиміръ Васильевичъ даже либеральничалъ и замчалъ, что онъ слишкомъ мало возлагаетъ надеждъ на эту среду и не думаетъ, что она могла бы измниться отъ того, что ея члены станутъ немного глупе или умне, немного учене или невжественне.
