– Всегда остается и третий вариант, – вдруг серьезно сказал Морозов. – Умереть с честью на том рубеже, где встали. Перекрыть немцам две дороги, уничтожить как можно больше врага, задержать продвижение вражеских колонн. Я хорошо знаю, что значат для подразделения лишние день или два, когда можно сменить позицию, перестроиться, вывезти раненых, получить подкрепление, боеприпасы. Вот и мы можем кому-то помочь, дать такую передышку там, на передовой линии боев. Знаете, товарищи, я все чаще думаю о том, что, может быть, и нет смысла пробиваться к своим на восток, а здесь, в тылах немецких, развернуть партизанскую войну, как сто лет назад это делал поэт-гусар Денис Давыдов. Громить гарнизоны, обозы, рвать связь, убивать высокопоставленных офицеров, взрывать склады с горючим и боеприпасами. Останавливает меня только то, что я человек военный и не имею на это приказа, как Денис Давыдов. И отказ от возвращения можно ведь расценить и как самовольное оставление части, дезертирство. Можно ведь?
– Нельзя! – зло бросил Коган. – По всем уставам всех армий мира солдат, который бьет врага своей Родины, имеет право делать это всеми доступными ему в данной ситуации способами и средствами.
– Есть такая статья? – усмехнулся Буторин.
– Она в сердце должна быть, – сбавил тон Борис. – Если думать о своей шкуре, то много не навоюешь. Думать надо о Родине, тогда тебя любой трибунал оправдает.
Шелестов прекрасно понял глубокий смысл этого спора, этой темы. Не очень давно, еще до войны, все четверо – и Шелестов, и Буторин, и Сосновский, и Коган – находились под следствием по обвинению в измене Родине и сидели в подвалах Лубянки. Правда, в разных камерах и друг с другом знакомы не были. Никакой измены, разумеется, не было, а был навет людей, которые хотели выгородить себя, утопив ближнего своего, была зависть и глупость, было просто стечение обстоятельств, которые нельзя было доказать и задокументировать. И за все это грозил вполне реальный срок в лагерях. А если кому-то из следователей НКВД захотелось бы выслужиться, «раскрыв» громкое дело, то можно было бы попасть и под расстрел.
И сидели они, не зная своей участи и когда от каждого из них ничего уже не зависело. И очень трудно было смириться с этими обстоятельствами людям, которые умели действовать в любой ситуации. И сотрудник разведотдела Шелестов, и опытный разведчик Буторин, и Сосновский, несколько лет проработавший до войны в Германии, и следователь особого отдела НКВД Коган. Вот тогда-то и появился Платов, тогда и произошли эти странные беседы с ним, а потом всех четверых, уж неизвестно из какого количества претендентов, привели к Берии, который согласился… На что, не сразу поняли эти четверо людей, не сломленные, не отчаявшиеся, а просто надеющиеся на справедливое и умное разрешение сложившейся ситуации.
Сразу Платов им поверил или нет, неизвестно. Да и вряд ли такой человек, как Петр Анатольевич Платов, смог бы ошибиться в людях при его опыте и талантах. И Берия безоговорочно согласился с мнением Платова. И тогда родилась особая оперативная группа Главного управления НКВД. Условия были жесткие, и мотивация тоже. Да и как было иначе! Беспрекословно выполнять все приказы и задания. Ошибка, отказ, невыполнение – и снова камера, и тогда уже никто не отменит приговора, снова откроются папки дел. Да, Платов присматривался, внимательно и долго присматривался, потому что задания были такого уровня сложности и секретности, что доверять слепо было просто нельзя.
Это потом уже, в далеком 1944 году, немыслимо далеком, несмотря на всего лишь три календарных года разницы, были признаны их заслуги, возвращены звания и награды. Но в том 41-м, страшном, далеком, невыносимо тяжелом физически, морально… все было иначе. Ломался металл, ломались люди, но выстояла армия, выстоял народ, выстояла страна! Простой советский солдат выстоял, стерпел, собрался с силами и пошел на запад, громя врага, освобождая свои города и села. А тогда Коган не зря напомнил про трибунал.
– Значит так, товарищи! – уверенно сказал Морозов. – Отвожу нам сутки на подготовку. Дождемся к утру сведений разведки, определимся с направлением и участком прорыва. Особенно важна форма прорыва. У нас две цели. Первая – вырваться из окружения к своим. Вторая – в процессе этого нанести врагу максимальный урон. А сделать это можно только маневрируя, атакуя неожиданно в уязвимые места. В обороне мы такого результата не достигнем. Это и психологически важно. Засесть в норах и отстреливаться на собственной земле – тягостно для советского воина. Мы по ней пойдем и будем бить врага там, где сможем. Главное в боевой обстановке – завладеть инициативой.
