– Тогда вывод первый, – вставил Буторин, разглядывая карту. – Окружить нас немцам здесь сложно. С помощью пехоты можно, конечно, но во многих местах техника не пройдет. Со стороны проселочной дороги местного внутрирайонного значения они прошли и атаковали нас. Это самое опасное направление, откуда они могут нас атаковать и с помощью танков тоже. Второй участок со стороны шоссе. Здесь лес расходится от наших укреплений крыльями, как воронка, как амбразура ДОТа. Мы можем простреливать участок шоссе длиной почти в километр. Но немцам, чтобы атаковать нас со стороны шоссе, придется сходиться в колонну, в плотные ряды, и от нашего огня потери у них будут серьезными. Ну а выйти к нам с техникой в тыл они не смогут. Овраги, пересеченная местность, леса, балочные леса. Вот сюда нам и придется прорываться, но осознавая, что немцы могут нам тут устроить ловушку, засаду.
Тогда, в 41-м, немцы еще и предполагать не могли тех масштабов партизанского движения, которых оно достигнет очень скоро. Одурманенные речами Геббельса, мнением Гитлера, что Советский Союз – колосс на глиняных ногах, что начни Германия войну, и сразу в тылу поднимутся противники советской власти, а специальные отряды диверсантов-парашютистов, выброшенные в советских тылах, помогут народу ударить «железной палкой по ногам этого колосса». Тогда они еще думали, что сломить сопротивление окруженных советских солдат просто, что советские люди подавлены и деморализованы. И тогда во многом эта ситуация помогала нашим подразделениям, оказавшимся в тылах наступающей немецкой армии. Не имели немцы в своих оккупационных гарнизонах столько сил, чтобы противостоять, чтобы воевать полноценно с окруженными советскими подразделениями. А в планы армейских частей не входила борьба с окруженцами и партизанами. Ломались все планы немцев, трудно ломались и не сразу. Чтобы командир немецкой дивизии, следовавший на фронт, вдруг остановил движение дивизии и принялся воевать с окруженными русскими подразделениями, ему нужен был приказ своего командования, а оно не могло понять, поверить, что какие-то там голодные советские подразделения в тылу, без связи, техники и патронов, могут представлять какую-то угрозу. Приказы приходилось отправлять чуть ли не из Берлина по таким пустяковым вопросам. Не решались они в 41-м во взаимодействии гитлеровских частей и соединений. Не предусматривались они планами операций, не предусматривались идеей плана «Барбаросса». По этим планам просто не могло существовать какого-то организованного сопротивления, каких-то окруженных, отчаянно сражающихся советских частей.
Сосновский с Боэром в сопровождении десятка советских солдат, переодетых в немецкое обмундирование, благополучно преодолели минное поле по проложенному проходу, где остались лежать саперы, ожидая, когда разведгруппа вернется, чтобы провести их назад. И если случится беда и разведчики погибнут, то саперам придется быстро убрать вешки, отмечающие мины. Облюбовав большую авиационную воронку, Сосновский с полковником расположились в ней. Михаил отправил три пары бойцов определить, где немцы устроили свои позиции и что там у них имеется из техники. Другую группу он отправил в сторону шоссе, где вечером слышались подозрительные звуки моторов. Возможно, с шоссе сошла какая-то колонна, которую утром отправят атаковать русских.
Они лежали на рыхлой земле, вдыхая ее запах, запах нескошенных трав и кислый запах взрывчатки, разорвавшей эту землю. Сегодня перед выходом в разведку Боэр признался, что в молодости писал стихи, подражая Гейне. И, говоря об этой войне, говоря о том, что он увидел здесь в результате нашествия гитлеровских войск, Боэр очень эмоционально и красочно описывал свое состояние, свое восприятие ужасов войны. Войны, которую принес фашизм.
– Я вижу, чувствую, Михаил, – говорил немец, – как разорванная пастью войны земля дышит гарью и смертью. Война наложила свой багровый отпечаток на все вокруг, превратив цветущие пейзажи в апокалиптическую картину разрухи.
И это действительно было так. Сосновский не мог не согласиться с немецким антифашистом, с теми чувствами, которые тот испытывал. Это горе ведь принесла сюда его страна, его народ. Он своими глазами видел, что в лесах, некогда зеленых и полных жизни, зияли проплешины обожженной земли. Стволы вековых деревьев, словно изувеченные калеки, тянулись к небу, опаленные огнем, иссеченные осколками. Листва, посеченная смертоносным дождем, пожухла, превратившись в бурую труху. Земля под ногами была усеяна обломками веток, осколками стекла и металла, перемешана с пеплом и кровью. В воздухе витал густой тошнотворный запах гари и разложения, заглушающий все остальные ароматы лета. Редкие птицы, уцелевшие в этой мясорубке, жалобно кричали, оплакивая утраченный покой и мир.
