Миша с ней не согласился. Он сам ожидал что-то похуже гнилого сарая. Но дом, скрывавшийся за густо разросшимися деревьями, оказался на редкость крепким, хотя и слегка покосившимся. Окна на месте, дверь тоже.
– Пахнет мышами, – сказал Ира.
– Зато есть книги.
– Вот их Ванечка и будет читать. Вместо обеда!
Миша долго осмысливал сказанное. Когда баба Таня сказала про смерть сына, он представил себе конченого доходягу. А этот, оказывается, книги читал. Может, поэтому и спился?
– Смотри, водопровод есть, – сказал Миша, – электричество.
На маленькой кухне стояла электрическая плитка и чистые кастрюли с почерневшим днищами. Миша открыл кухонный шкаф.
– Ого! Есть овсянка! – воскликнул он.
Вот после «овсянки» у Иры и случилась истерика. Но она не кричала, чтобы не напугать Ванечку, она шипела, и от этого становилось еще страшнее.
– Мы умрем здесь! Ванечка погибнет! Сволочь ты бесчувственная! Он крохотный! Он не выдержит! Овсянка! Мы сдохнем все трое, и крысы нас съедят! Никто нас не найдет, господи, я уже умираю в этой дыре! И друг у меня дебил малахольный! Ничего не поможет, ничего!
Мише понравилось, что она назвала его другом. Значит, не всё потеряно.
– Что нужно? – сказал он с решимостью. – Я сейчас всё принесу!
– Кормить его нужно. Смесь развести. У нас на пару раз осталось только!
– Чайник есть, вода есть. Смесь достану. Что еще нужно?
– Чтобы ты заткнулся!
– А еще что?
– Прикорм. Кашка. Фрукты, овощи свежие.
– Жди здесь, – сказал Миша, – никуда не уходи!
Ира посмотрела на него, приподняв бровь:
– Ты дурак?
– Нет. Жди здесь и не открывай никому!
– Ты куда собрался?
– Я мужик, я всё решу! – сказал Миша.
– Стоять!
– Что?
– Только не воровать!
Миша задумался:
– А как же я…
– Не знаю. Только я не хочу, чтобы тебя приняли. Это тебе не Москва, ты в подъезде не спрячешься. Ты – на виду! Не воровать, дай мне слово.
– Хорошо. Даю, – сказал Миша и вышел.
По дороге поднял калитку и аккуратно прислонил ее к забору.
Говорить мне с дочерью олигарха было не о чем. Даже собака от нее сбежала, села возле двери и сделала вид, что кого-то ждет.
– Есть хочешь? – спросила Аня после двадцати минут молчания.
– Не-а.
– Можем заказать еще что-нибудь.
Я помотала головой.
– Выпить хочешь?
Я отказалась. Мне и в трезвом виде сложно держать язык за зубами, а пьяной тем более. Меня в институте звали Правда-матка.
– А я выпью.
– Дело твое.
Пила она самый мерзкий напиток на свете – крепкое пиво. И запаслась она им надолго. В холодильнике свободного места не осталось.
– Мужик есть? – спросила Аня между глотками.
– Нет. А у тебя? – думаю, нечего меня допрашивать.
– Не твое дело.
– Вот и поговорили.
После огромной паузы она объяснила:
– Ты всё отцу расскажешь.
Я хоть и не пила ни капли, но тут у меня терпение кончилось:
– Ты мне, Анечка, на фиг не сдалась со своей сложной судьбой! У меня своих проблем выше крыши. И здесь я только по служебной надобности. Тебя поддержать была команда. Команда в процессе выполнения! А твои приключения и романы мне на фиг не уперлись!
Сказала я это и сразу подумала, что Анечке ничего не стоит произнести короткое слово «фас», и на моей умной голове ни носа, ни ушей не останется. Буду кататься на инвалидной коляске и пить жидкую кашу из трубочки.
Но дочь миллиардера справилась с агрессией, просверлила меня насквозь взглядом, сходила за еще одной банкой и, выпив половину, поменяла гнев на милость:
– Я его потеряла, потому что волосы покрасила…
Мне стало понятно, что говорит она о ребенке.
– …В сиреневый. Вышла такая. Иду, в каждую витрину смотрю. Коляску перед собой толкаю… Пипец как нравлюсь себе! Увидела тряпки какие-то на Столешниковом. Вошла в магазин, а коляску у входа оставила. – Аня тяжело вздохнула. – С пакетами выперлась довольная, вниз их пихнула. Повезла коляску, смотрю, а она пустая. Я не могла поверить. Я просто не могла поверить, понимаешь?!
– А чего ты отцу сразу не сказала? – спросила я.
– Его отец меня бросил. После родов сразу.
– Я про твоего отца говорю.
– Пошел он!
Она сидела и смотрела в одну точку, с полупустой банкой крепкого пива в руке, и казалась более пьяной, чем была на самом деле. Пошел так пошел. Что тут можно было еще сказать?
– Вены себе порезала, – сказала Аня. – Поняла сразу, что я вообще никто. Что я лишняя, так поняла.
Она говорила с паузами, я не встревала.
– Меня менты спасли. Во. На другой руке тоже…
Она сдвинула рукав белого платья, рука была исполосована – толстые белые зажившие шрамы. Полосы свихнувшейся тигрицы.
– В больничке провалялась под таблетками потом. Как овощ, – Аня отхлебнула пива. – И всё. Как найти? Где искать?
– Может, хватит уже бухать? – сказала я неожиданно для себя самой.
– Может быть, – сказала она и отхлебнула еще. – Я всё про тебя знаю. Ты с моим отцом не спишь.
– Всё правильно, – говорю, – я встречаюсь с Генычем.
– Не верю. Геныч – дебил.
– Зато какие усы!
– Будешь спать на диване. Здесь. И я свет не выключаю.
– Совсем?
– Не, верхний выключаю, а лампы – нет.
– Почему?
Мажорка мне не ответила.
