Скэриэл подошёл неторопливо, будто бы специально давая мимолётную передышку. Краем глаза я видел подошвы его новеньких оксфордов, которые он купил на прошлой неделе. Пару раз сильно зажмурившись, я попытался прийти в себя. Зрение медленно восстановилось, но в голове продолжало монотонно гудеть. Несмотря на это, одна мысль чётче других отдавалась в сознании, будто её настойчиво вбивали молотком, и мысль эта была чудовищной: Скэриэл считает меня предателем.
Он встал так близко к моему лицу, что я мог рассмотреть каждый шов, каждый стежок на его ботинке. Тело, скованное тёмной материей, не слушалось. Во рту скопилась кровь, но не было возможности не то, что выплюнуть, даже рот нормально открыть не получалось. Кровавая слюна капля за каплей просачивалась сквозь стиснутые зубы и мучительно медленно стекала по подбородку. Радовало, что хоть звон в ушах прекратился. Я вновь стал отчётливо слышать гул раздражающего кондиционера.
– Джером, Джером, Джером, – тяжело вздыхая, повторил Скэриэл. В его голосе сквозило горькое разочарование.
Я предпринял очередную попытку двинуться. Не вышло. Скэриэл присел на корточки, – его лицо не было в поле моего зрения, но я затылком ощущал прожигающий до самого нутра взгляд. Он опустил руку, и я увидел то, что не на шутку напугало меня. Кончики его пальцев были чёрными, словно он измазал их в чернилах. Я никогда прежде не видел, чтобы они чернели из-за материи.
Он протянул руку и дотронулся до моего лба, проведя по коже, заботливо, – а может издевательски, – убрал в сторону прядь волос. Подушечки пальцев были раскалёнными, словно ко мне прикасались угольками, секунду назад мирно тлевшими в камине. Будь у меня возможность, я бы отшатнулся, отскочил, побежал без оглядки. Но мне только и оставалось, что наблюдать.
Скэриэл лениво взмахнул рукой, избавляя меня от оков, и я смог сделать пару глубоких судорожных вздохов, – широко раскрыв рот, я беззвучно ловил воздух разбитыми губами, пытаясь одновременно отдышаться и сплюнуть накопившуюся кровь, – прежде чем он вновь взмахом руки забрал у меня возможность дышать.
– Знаешь, а ведь я действительно переживал, что мы с Готье можем быть братьями, – тихо проговорил Скэриэл. – Я всегда хотел иметь семью, ты ведь понимаешь меня. Иметь родителей, братьев, сестёр. И вот я всё это получил. – Голос Скэриэла потеплел, и он, казалось, улыбался. Глубоко вздохнув, грустно добавил: – Только вот какой ценой.
Он собрал каплю крови с моего лба и медленно растёр. Теперь я видел перед собой тёмные пальцы, окрашенные в красный.
– Мне пришлось заплатить большую цену, – произнёс Скэриэл.
О нет, воздуха снова становилось недостаточно. Я захрипел.
– Им всем придётся заплатить сполна. – Горечь в его голосе удивила.
Чего он, чёрт возьми, добивается? Хочет убить всю семью Хитклифов?
Скэриэл не двигался, будто готовый к броску хищник, – просто наблюдал за мной. Я чувствовал себя крысой, попавшей в жестокую ловушку. Тёмная материя сдавливала, не позволяя сделать ни одного движения. Он ждёт, пока я задохнусь? Это и есть наказание за предательство? Я готов был молить его о пощаде и буквально ненавидел себя за это.
– Октавия нуждается в переменах. В революции. Если потребуется, то в резне, – продолжил Скэриэл. – Чистокровным пора очнуться и понять, что мы больше не жалкие паразиты, отребье, от которого можно отмахнуться. Нет, они больше не смогут нас игнорировать.
Хотелось кричать, биться в припадке, воздуха в лёгких почти не осталось. Скэриэл убивал меня, но медленно. Контролировал, держал мою жизнь на волоске, будто забавляясь.
– Больно смотреть, когда от этой революции бегут полукровки или низшие. Ты не хочешь перемен? Джером, ты ведь низший, как ты смеешь вставлять мне палки в колёса? Разве ты не был мне предан?
Когда я почти потерял сознание, – казалось, что сейчас отключусь, перед глазами всё вновь стало расплываться, давление в груди было невыносимым, – Скэриэл резко, коротко взмахнул рукой, и всё прекратилось. Я сделал громкий спасительный вдох. С моих губ потекла кровь вперемешку со слюной.
– Помни об этом моменте в следующий раз, когда захочешь вновь меня обмануть, – мрачно произнёс он.
Из последних сил я перевернулся на спину и зажмурился. Вместе с воздухом на тело обрушилась боль. Я застонал, каждое движение причиняло немыслимые страдания. Восстановив дыхание, я сумел лишь прошептать:
– Люмьер ничего… – я никак не мог надышаться, – про Хитклифа… не говорил.
И это была чистая правда. Люмьер говорил о многом, но не о Хитклифе.
Скэриэл помолчал, затем поднялся, поправив складки на брюках.
– Ты меня очень расстраиваешь.
Я всё так же лежал на полу. Говорят, когда ты при смерти, вся жизнь проносится перед глазами. Но это не так. На грани отключки я думал только о том, что Скэриэл так и не узнает всей правды о Хитклифе. Я унесу её с собой в могилу.
– Что же мне с тобой делать? – с досадой спросил Скэриэл в пустоту.
Сукин сын. Как я его сейчас ненавидел.
