Мальчишка уже разделся совсем, лежит, раскинув руки и ноги, словно жертвенный агнец. Алтарь большой, хватило бы и на пятерых, и Ромулу теряется в этой темноте, кажется намного более худым, чем он есть, и еще очень хрупким. Сажусь рядом и, медленно наклоняясь, трогаю губами так же медленно сначала лоб, потом губы. Мне хочется укрыть его и прижать к себе, и совершенно не хочется ничего иного.
Он берет мою руку и ведет ею по животу и дальше, избегая уже влажного члена, кладет мои пальцы на яички, глажу их, приятно цепляясь пальцами за волоски, и перебираю. И там он тоже весь хрупкий, нежный, страшно прикасаться к нему.
Знаешь, - прикрыв глаза, говорит он, - этот зал существует с начала постройки замка. И здесь давали все обеты, и здесь первый раз любили друг друга после брачной клятвы.
Он вдруг резко переносит мою руку на грудь, я чувствую, как частит его сердце.
Ты хочешь?.. - Он на секунду останавливается, и я вздрагиваю – мне кажется, он хотел спросить «Ты хочешь, чтобы мы принесли брачные клятвы?»
И я целую, чтобы перебить, пока не стало слишком поздно. Веду его рукой вниз, обхватываю его член. Наклоняюсь к налитой головке и втягиваю ее в рот. Ромулу издает полувздох-полустон, вцепляется пальцами мне в волосы, зачем-то больно тянет их вниз, и я сначала терплю, но потом все-таки решаю – какого черта? Ложусь рядом, и обнимаю его, просовывая руку ему под спину. Не буду делать то, что не хочу. Не буду. Я не с Альбусом, в конце концов.
Глажу легонько его яички, ласкаю член, он доходит быстро, вытягивается с громким стоном и выплескивает мне на брюки жалкие струйки спермы. Потом зарывается в мой свитер лицом:
Ты не стал…
А я и сам не знаю, почему. Я все-таки немного возбужден, и мне нравилось доставлять ему удовольствие. Но… ненавижу попытки мной манипулировать, пусть даже это он. Пусть, в конце концов, начинает замечать, что я не его пушистая комнатная собачка.
Я что-то сделал не так, Северус? Я слишком многого хочу, да? Я просто… просто мне казалось, что ты тоже… что это все не на пять минут. Я ошибся? Скажи.
Он… смотрит так открыто, так отчаянно вглядывается в меня, так уязвим сейчас, что у меня перехватывает дыхание. Я глупец, капризничающая первоклашка. Может быть, с кем-то другим, но не с ним, с ним так, сейчас, здесь – нельзя.
Нет, нет, - сгребаю в охапку, целую куда-то над ухом, вжимаюсь всем телом. – Это просто…
Он отодвигается, несмело улыбаясь:
Просто я замотал тебя?
Целую его по отдельности в каждый глаз, потом подставляю шею его языку, в то время как его пальцы расстегивают мои брюки. В конце концов, что у меня останется, когда его не будет? Кроме этого, что еще?
Я вхожу в него медленно, не попадая ни с первого раза, ни со второго раза и, может быть, даже не желая попадать – он меня подгоняет своим нетерпением, а мне кажется, что он весь уже истерзан мной там, и с его полуоткрытых губ срывается мучительный стон, заставляя меня замирать в испуге. Но когда все-таки получается протиснуться – и, боже, он опять такой узкий, как будто и не было между нами ничего - он вцепляется в рукав моего свитера, подтягивая к себе, он отталкивается от этого чертова камня, подаваясь навстречу, а потом пытается скрестить ноги за моей спиной, чтобы я уж точно никуда не делся, и в этот момент все мои попытки спорить кажутся такими несущественными, несерьезными. Потому что серьезным что-то может быть в маленьком мире. А мир, в котором я оказываюсь, огромен. И в этом мире никого больше не существует, только я и он. Не существует (и это ужасно кощунственная мысль) ни Поттера, ни Альбуса, ни даже воспоминаний о Лили. Не существует моей виновности, всего моего прошлого. Не существует школы с безмозглыми учениками, не существует Тупика прядильщика, ничего, что я не люблю. И следом простая мысль приходит в голову: рядом с Ромулу выживает только любовь.
И это каким-то непостижимым образом значит – да. Я могу и умею любить. Я тоже.
Наверное, еще много всякой чуши можно придумать, но Ромулу вдруг делает движение навстречу такое сильное, что у меня будто шаровая молния разрывается во всем теле, в паху, а затем, мгновенно поднимаясь вверх, и в голове.
Давай уже, - сердито говорит он. И коротко, пронзительно ахает, когда я действительно «даю».
Кончаем мы оба на боку, лежа на алтаре, он попросил, а мне все равно – только бы быть внутри него. Впрочем, нет, когда я так вот, сзади, я словно бы получаю еще больше его – это соприкосновение спиной, он в моей полной власти, и он доверяет мне.
Я довожу его рукой, и он всхлипывает. Потом прижимается еще тесней и смеется:
Твой свитер ужасно колется.
И ты решил сказать об этом только сейчас?
Я не очень-то соображал, знаешь. Ты еще не заметил, что я в твоем присутствии вообще-то теряю голову?
Главное, чтобы не то, что ниже.
Хохочет.
Дотягиваюсь до палочки и трансфигурирую ткань. Это не очень удается, чувствую, как свитер трещит по швам, теперь надо стаскивать и смотреть, какие беды с ним приключились, но ткань все же стала мягче.
Ромулу тоже оценил – трется об нее спиной. Потом говорит жалобно:
Я замерз, между прочим.
