Суеты на палубе не было, каждый знал, что ему делать.
— Внимание на руле, — негромкий голос капитана затвердел. — Принять лево руля сто шестьдесят.
— Есть лево руль, — зашипел дракон, невольно выдыхая дым, меняя зрачки, до крови раздирая вытянувшимися когтями сжатые пальцы.
Пространство вокруг исчезло. То пространство, которое мы видим глазами, слышим ушами, ощущаем собственной шкурой. Оно внезапно стало иным. Вязким, тягучим, мутным...
Дракону не привыкать к слиянию, будь это в первый или в тысячный раз. Дракон рожден для объединения разума и сил. Неважно чьих, неважно как, неважно когда. Живая машина, созданная подчиняться даже во сне. Сопротивляться, противостоять, давать отпор чужому - исключительное право человека.
Легкость, с которой Алабар нырнул в «сознание» корабля, сначала потрясла. Но мысли вдруг потерялись среди просмоленных досок, среди деревянных и бронзовых блоков, среди тросов и тяжелых полотнищ. «Тунгур» навязывал дракону свою волю. Неживую, непреклонную, слепую. Он вовсе не хотел идти против моря, против таких тяжелых волн и такого упрямого ветра. Рвать паруса, заставлять трещать от напряжения мачты и шпангоуты, гнуть киль под огромной массой воды. Зачем? Прямой путь самый легкий. Что за существо пытается направить его против стихии? Что оно такое? И Алабар принял желание корабля. Как своё. Личное. Он стал кораблем. Он почувствовал его силу, его мощь. Теперь никто и никогда не посмеет идти против него! Никто! Даже тот, кто сейчас пытается отпихнуть его в сторону, схватиться за штурвал, и что-то изменить.
Дракон словно застыл камнем.
— Алабар!!! Леворуль!!!
От капитанского вопля заложило в ушах.
«Эй, хранитель», — вдруг раздалось в голове дракона. — «Слышишь, меня?»
Алабар вздрогнул. Оглянулся, силясь понять, кто с ним говорит.
«Не верти башкой. Я это, Бача. Дай порулить?»
Дракон растерялся, и этого хватило. Ключ, который Тишан и Машка увели из королевской сокровищницы, бесцеремонно «перехватил управление на себя», как часа через два он объяснял подопечному. И пока Алабар соображал, его руки, да и всё его мощное драконье тело, выполняло команду «лево сто шестьдесят», потому что Баче было плевать, чего желает или не желает бриг «Тунгур». В иерархии артефактных предметов, клинок считал себя если не маршалом, то генералом, без разговоров. Будет тут какой-то деревянный тазик указывать его хранителю что делать. Перебьется!
Корабль накренился, едва ли не цепляя леерами верхушки волн, и «пошел» по дуге. Тяжело, скрипя, срывая краску с бортов. Половина матросов находившихся на палубе синхронно подняла морды кверху, молясь. В левую «скулу» корабля, визжа и беснуясь словно упустивший добычу зверь, врезался боковой ветер. Паруса опали. Но спустя несколько долгих жутких мгновений хлопнули разом, стремительно выдергивая бриг из затяжного разворота.
Крен выравнивался.
— Через колено вашу едрить, смертнички!!! — грохнул карой небесной боцманский бас. — Раздернуть фок и кливера! Перешли! Брасы и шкоты в зубы! На гроте! Заснули?! В бога, душу!!! В могиле отоспитесь! Подтягиваем! Крепим!
— На румбе сто шестьдесят, — спохватился дракон.
Жангери, стоявший напротив и смотревший ему в глаза, выдохнул с облегчением.
— Так держать.
3
Часа через два как-то резко утихомирились волны. Ветер, еще крепкий, будто спешил выгнать бриг из своей епархии, дул ровно без шквальных порывов. Команда, постягивав с себя мокрое шмотье и развесив его на просушку меж гамаков, в одном исподнем валялась на теплых досках длинного кубрика. Лэр Скрип, хоть и был зажимист, как любой уважающий себя… э… каптенармус (не надо ругаться, не надо!), но Лысого Тима, в части предупреждения всяких там болезней, слушался беспрекословно. Сказал доктор активировать кристаллы обогрева, значит активировать. И матросы блаженствовали, вытянув задубевшие конечности.
— Ей, басята! — на верхней ступеньке трапа, с двумя железными бадейками в обеих руках стоял лыбящийся во весь рот Салман, — Лэра капитана приказала хавку принести. Мене корыта таскайте!
Крепкий, подвижный, с лицом, на котором четко проступала хорошая примесь аларской крови, повар спустился сам, спустил емкости, расположив их слева и справа, жестом фокусника достал черпак и победно уселся на нижнюю ступень.
По заведенной традиции, миски и ложки матросы хранили в своих рундучках, и за их чистоту и сохранность отвечали сами. Предвкушение внеочередной кормежки взбодрило всех, послышались довольные возгласы, стук доставаемой посуды.
— Как ты умудряешься при такой качке еще и кашеварить, Салман? — Летка, тот самый паренек, что в Малых Пятках возил Алабару ботинки, с огромной миской уже приплясывал рядом. Кок на размеры посудины не посмотрел, налил похлебки ровно один черпак, чем вызвал веселое недовольство матроса. — Ну, вот что ты за жмот? Смотри сколько еще места в плошке осталось! Ну, хоть бы разок больше нацедил.
— Ты мене еще научи, Енька! Я тибе не Салман, я тибе лэра Салман Тахар.
— Сам ты Енька! Меня матушка с батюшкой Леткой назвали, — привычно огрызнулся паренек и поспешил из очереди.
