На мои вытаращенные глаза она отреагировала просто.
— Почини?
Кстати, я так и не понял, откуда бабка узнала, что металл меня слушается. Но, понятное дело, выяснять не стал. Меня больше интересовало, почему ей стукнуло в голову, что я смогу все это починить. И ведь… смог!
А эти, с позволения сказать, люди выставились на меня, как на праздничное дерево, увешанное подарками-сюрпризами: хорошо если в сюрпризе конфетка, а если хлопушкой в руках рванет? Серафима наблюдала за мной с любопытством деревенского колдуна, получившего возможность увидеть работу настоящего дипломированного мага. Да, вот такой я тщеславный. На счет Гая не сильно ошибусь, если скажу, что ему было интересно искусство гномов. Тулька сунула палец в рот, и с детской непосредственностью не отрывала круглых глазенок от моей работы, а Фроська почему-то все время чмокала, будто я не железо тянул, а мешал в чугунке очередное варево. Один Пончик остался верен себе – он просто завалился спать у Гая под боком.
Правда, устал я до неконтролируемой тряски в руках - ремонтировать это ржавое барахло пришлось довольно долго. Но получилось! И получилось здорово. Все, что должно быть ровным я выровнял, что должно быть гнутым согнул, каверны на металле убрал, местами даже восстановил до чистого железа. А лопату сделал очень гладкой. Потом её слегка зачаровал на прочность и сопротивление воздуху и воде, чтобы сильно не ржавела в трудовом процессе. Словом – картинка! И всё это без заёмной магии, только своя. Даже Зараза присвистнул, обозвав «ювелиром доморощенным». Я не стал обижаться. Это ж какой повод гордиться собой! Единственное, что испортил – кандалы. Намеренно. Я их в блин раскатал. Большой и плоский. Уж больно отчетливые и далеко не радужные воспоминания они у меня вызывали. А на вопрос, откуда подобные «изыски» в лесной чаще, Серафима, прекратила наполнять водой бадью для мытья Фроськи, и выпрямилась.
— Здесь раньше торф добывали.
Естественно, я не поверил.
— Для добычи торфа нужно чуть больше, чем одна кособокая изба. Сараи нужны, телеги. А кандалы и цепи не нужны.
— Я не сказала, что это была нормальная артель.
— И? — но Серафима отвела глаза, подхватила ведра, прошла к двери. — Эй, ты хочешь сказать, что здесь держали невольников?!
Женщина надевала унты.
— Не-не, постой, ты хочешь сказать, что потом этот торф везли в села?
Очень интересное, надо признать, чувство меня обуяло. Что-то наподобие праведного гнева.
— И что, в селах об этом знали? И молчали?!
Скользнуло в мыслях, что братьев женщины могли как раз вот на таких заимках держать. Торф добывать. Для нуждающихся и терпеливых односельчан. До такой степени терпеливых, что готовы были добрые односельчане закрыть глаза на чужую подлость и на чужое горе. А что не так? Не свое же горе, чужое.
Серафима молчаливо нахлобучила шапку, влезла в тулуп.
— Да как же вы… — в горле пересохло, — …как же вы можете?
— Не можем! — она резко обернулась. — Их тут нет, как видишь.
Серафима смотрела мне в глаза, и от этого взгляда по спине пошел холод.
— А где они? — ну, да, ничего умнее я спросить не мог.
— Здесь болот много, — она отвернулась и вышла, хлопнув дверью.
Как там она рассказывала? Ей и шестнадцати не было, когда она мать сюда привезла. Н-да. Сурово.
2
Кривые сосны появились часа через два нашего забега. Зап
А сосны эти оказались, я бы даже сказал, не кривыми, а скрученными. Низенькими, коренастыми, с короткими и толстыми ветками, с веерами растопыренных и неправдоподобно длинных игл. Деревья скучились в небольшую рощицу на холме, плавно спускающуюся к речной долине.
— Привал, — объявила наш каюр. Тулька моментально слетела с нарт, вытащила из баульчика за спиной тряпку и колобком покатилась к собакам, дышащим запаленно и неровно. И пока она вытирала собачьи морды, что-то тихонько шепча им в острые ушки, Серафима принялась утаптывать полянку.
— Не стой, — бросила она мне, видя, как я застыл возле нарт, — двигайся. Бельишко на тебе мокрое, небось? Просохнуть должно. Будешь стоять, быстро охолонешь и заболеешь. И дружка своего развяжи, путь ноги разомнет.
Я только пробормотал себе под нос:
— Дальше тоже так будет? — понимал, что надеяться на отрицательный ответ даже не смешно – кругом царило белое безмолвие, и снег алмазами сверкал в утренних лучах.
Серафима легко рассмеялась.
— А как же! — и загадочно стрельнула в меня глазами.
Гай меж тем самостоятельно выпутался из лямок, осторожно откинул шкуры и сел.
— Тишан, — прошептал он, пока я глазел на скрученные винтом деревья, — я здесь могу обернуться.
