— Оставлять людей в беде грех большой, — певуче, с красивыми обертонами прозвучало чуть в стороне, и я скосил глаза. Похожий на многоведерный бочонок с головой вместо пробки и укутанный в черную хламиду индивидуум держал приветливую лыбу на мясистом лице. Но его неопределенного цвета глазки лучились вовсе не дружелюбием. Это что, тот самый Сифий? От уж точно, хряк, так хряк. Надо же так отъесться!
— И я о том, — Серафима растянула губы в издевательской улыбке, — живу по заветам, батюшка.
— По заветам оно славно, Серафимушка, только беречь себя надо. Ты бы спросила своих гостей, кто такие, откуда, куда. Может тати к нам в село пожаловали. Не расспрашивала? Зря, детонька, зря. Зови теперь их, чего уж там. Сами спросим.
Мне вот интересно, какого Хозяина болот он в этом доме распоряжается?
— Зачем же батюшка людей из бани тягать? Пусть попарятся всласть, погреются. Банька хорошо протопилась. Умаялись они бедняги, седмицу в лесу мыкались. А кто они я спрашивала. Приказчики с Болота. Одного Евсей звать, другого Гришка. На охоту собрались. Только городские ведь! Какая им охота? Покрасоваться хотели перед девками своими. За медвежьей шкурой ехали. Вот и приехали. Лошадей волчья стая порвала, а сами день-ночь на сосне сидели.
— Далековато от Болота, — не поверил мужик в штанах.
— Так седьмицу же плутали! Вот и забрались в чащобу.
— Ладно, Сима, — мужик цепко осмотрел каждый угол, — поздненько уже. Как я понял, гостям твоим торопиться некуда. Так пусть с утра ко мне подойдут, отметить их надо.
— Подойдут, подойдут, — сразу согласилась Серафима, — только не больно ли ты, дядь Хазай, много на себя берешь? Где отмечать-то будешь? В какой книжке? Ты ж буквицу от тыквицы не отличишь. И зачем это тебе так понадобилось?
— Ты, по лесам да по долам мотаешься, ничего тебя не интересует. А в империи нашей страшные дела творятся. Королевишну Алевтину, чуть не убили. Отравить хотели. И кто?! Дворянки! Баронессы! Сестры! Их как порядочных на бал пригласили, погостить оставили, а они черной неблагодарностью отплатили. А отец их и того хуже, на короля покушение готовил. Наемникам заплатил, на королевский отряд напал. Хорошо Стража вовремя пресекла. Слава Хозяйке, в казематах теперь этот барон, — мужик приблизил чуть ли не к носу Серафимы пылающее праведным гневом лицо и громко прошептал. — Но у него подельники, говорят, остались. И сыночек на свободе шастает. Того сынка и ищут.
— Дядь Хазай, где тот король с королевишной, где село наше?
Мужик легко отодвинул её с дороги, снял с крючка меховую доху. Обернулся, вытянул указательный палец и угрожающе прищурился.
— Я те всё сказал. А не придут твои спасённые, я сам тобой займусь. А то ишь, лечить она взялась. По Фроськиным следам пошла? Гляди, надорвешься, как и она.
Мужик вышел, хлопнув дверью так, что она с визгливым всхлипом открылась вновь. Потянуло морозцем. Бочкообразный священнослужитель торопливо покатился следом, вошел боком в дверной проем, но за собой прикрыл аккуратно, словно боясь сделать что-то не так.
А мои кошки не заскребли. И даже не заорали. Они рванули когтями душу страшной догадкой, и я закрыл глаза, пытаясь успокоить вдруг дико застучавшее сердце.
7
Мужик Серафимы оказался ей под стать. Кудрявый красавец с открытым, добродушным лицом. Пока жёнка разговаривала, а потом выпроваживала со двора непрошенных гостей, он как раз топил баню. Видеть, что за гости приходили, он видел, но сомнительное удовольствие общаться с ними переложил на Серафимины плечи.
— Преподобный Сифий у нас был? — зашел он в горницу, скидывая короткую куртку и поправляя подвешенную на веревочку масляную лампу.
Мы сидели за столом, покрытым небеленой скатертью, где призывно пахли сдобные ватрушки и парил в деревянных кружках травяной взвар. Но кусок мне в горло не лез, пальцы дрожали, и я сомкнул ладони вокруг посудины. Гай, ощущая мое состояние, но не понимая в чем дело, уткнулся взглядом в стол и глаз не поднимал. Даже Пончик изображал добропорядочную «куницу» смирно сидящую под лавкой, и тяжело вздыхал, поглядывая на стол.
— Гости наши не по нраву им, видишь ли, — возмущалась Серафима. — Не ждала я от дядьки такого. Он же чуть что, самолично за снадобьями ко мне бежит, а тут пальцы распустил, указывает, грозится. Как сам таскается в лес за дичиной со всякой ненашенской ватагой, так ничего, а как кто другой, так всё ему расскажь да покажь.
Авдей, как звали парня, мрачно покосился на нас, явно не одобряя наше присутствие здесь, но промолчал. Чувствую, будет у Серафимы та еще бурная ночь, если муж начнет с ней отношения выяснять.
— Мы завтра уйдем, — пообещал я.
— Куда? — Авдей посмотрел так, будто я ляпнул несусветную чушь, — Завтра вьюга заметёт. Сидите уж тут, пока непогода. А к старосте нашему сходите, раз надо. И в храм загляните, настоятель наш помолится за вас, грехи ваши отпустит. С миром-то в душе и по дорогам ходить легче.
Серафима глянула на него, раздув ноздри, молча подхватилась, добавляя в кружки из чугунного носатого чайника.
