— Когда мы гуляем в столице, я всегда думаю о маме, — сказала она, — мама любила этих людей, жалела их. Она несла им красоту через своё искусство. Отец не любит людей, а искусство считает оправданием снисхождения местного человечества, и запах его процветания — запах разложения. Он так и говорит. А мама гуляла по тем же улицам, по каким шли мы с тобой, сидела в той кондитерской, смотрела в лица людей. И может быть, многие из тех, кого я встречаю в столице, знали её, видели. Помнят её, как и Нэя. Её юность тоже прошла рядом с мамой. Мама носила красивые платья, камушки. А в ЦЭССЭИ такие платья считают нарядами шлюх. И Нэю не любят за это же, за красоту, за то, что она радует глаза. Но мне её жалко. За то, что она с отцом. Расскажи, какой она была до того, как стала с ним?
— Какой? Ох, не специалист я по складным речам, в отличие от твоего отца. Ты как у нас в школе среднего цикла обучения — на занятиях литературы. Дайте-ка, Антон характеристику героине. Какой идее подчинена её сознательная активность? Какие условия жизни в прошлом, люди, вся наличная среда сформировали её мировоззрение? Человек — такая текучая структура, вроде потока, он всегда меняется. Он то глубже, то мельче, то уже, а то и шире, он может и пересохнуть. Я мало задумывался, какая она. Мне просто нравилось, что она добра и легка. Мне кажется, что она счастлива с твоим отцом.
— Она была лучше. Она не умела лгать.
— Да кому она лжёт?
— Всем окружающим. Она же вошла в секретную зону, она теперь человек двух миров. Разве это не отразилось на её психике? Не стало причиной её глубинного диссонанса? Он должен был или взять её навсегда к себе, оградить от прежнего мира, или не трогать никогда.
— Как он может вырвать её из родной среды навсегда? Поселить её в безлюдных горах? Или заставить общаться исключительно со своими космодесантниками? Я тоже двоякодышащий, как говорит твой отец — обитатель двух миров.
— Тебя к этому готовили. А её нет. Она, но это только моё мнение, стала не такой красивой. Из потрясающей и полной веселья она превратилась в необщительную. Как-то заметно выцвела, будто слегка увяла как растение в непригодной почве, поскольку лишилась прежней внутренней гармонии в себе. Может, ваша почва и богаче, — ты как ботаник, это поймёшь, — всякими минералами и обогащена чем-то там ещё, но она-то взросла на бедной местной земле. Вот у моей старшей мамы были цветы, которые любили жирную почву, а были и такие, которые любили песчаную и бедную. И это никак не отражалось на их красоте. Так ли уж необходимы местным людям эти познания о других мирах? Зачем бы они тем, у кого столь короткая жизнь? Она не особенно умна от природы, и полностью усвоить то, что на неё обрушилось, — откровение о наличии других миров, ей трудно. Отец полностью подавил её. Как она может любить его? О чём она с ним разговаривает? Он всех презирает. А вас презирает? Тех, кто внизу?
— Нет. Он свой, простой. Но бывает грубым, конечно, если кто-нибудь выведет его из себя, но редко. А Нэя, — в тех пределах, что мне о ней известно, — знала о том, кто твой отец, и откуда мы тут, очень давно. Едва ли не с самого детства. У неё был свой воспитатель. Некий Тон-Ат.
— Кто это? Мне она о нём не рассказывала. Так звали её первого мужа, а не воспитателя. Ещё это имя всплывало в связи с гибелью мамы. А отец… если он не любит тех, кто тут живёт, как он может любить людей вообще? Я точно знаю, он не любит Нэю. Он не любит никого. Даже меня. Никогда не любил. Ничего не дарил. Только ты даришь мне всё, что мне нравится. Нэя тоже дарит. А он ничего. Никогда. — Отец был её неизлечимой болью. Он был той ненавистью в ней, которую она не могла из себя вынуть. Не могла превратить в равнодушие, чтобы хотя бы не думать о нём. У неё был к нему неоплатный счёт, о котором он вряд ли и знал. И даже если знал, то как он мог оплатить ей то, чего не дал в прошлом, и уже не мог дать сейчас, если и хотел этого. Но он и не хотел, так она считала. Он не умел быть виноватым, виноваты были только другие. Она стала сумрачной. И в этом своём выражении удивительно напоминала того, кого не могла простить. Прозрачные глаза потемнели, сжатые губы выражали презрение. Антону хотелось развеселить её, утешить.
— Если бы ты понимал, Антон, но я не могу тебе всего рассказать, нельзя. Он твой шеф, ты можешь перестать его уважать. Он так виноват перед мамой, передо мной. Я бы хотела простить, но не могу. Этого не прощают. А сейчас, когда я знаю, что он всегда где-то рядом, мне мешает это радоваться жизни, мешает любить Нэю по-прежнему. Но я уже не могу жить без тебя.
— Не думай о нём. Что он тебе теперь? Я твой муж. И мы улетим на Землю, когда мне разрешат. Он тебе никто. А мне? Так, — временный шеф, официальное лицо.
