Когда стало понятно, что слухи вовсе и не слухи, а Эфрос на самом деле – вот-вот, днями – придет на «Таганку», когда фраза Крымовой о невозможности подобного развития событий превратилась в пшик, Давид (он рассказывал мне об этом) поехал к Анатолию Васильевичу и, как только мог, пытался отговорить его от этого поступка.
Отговаривал не отговором, а – прогнозом: будет то-то и то-то. «Вы, – говорил Боровский Эфросу то, что он часами на кухне и балконе своей квартиры обсуждал с ведущими артистами «Таганки», которые, можно сказать, делегировали своего ребе на разговор с Анатолием Васильевичем, – не соглашайтесь. Переждите чуть-чуть. Сошлитесь на какие-нибудь временные обстоятельства. Дождитесь, когда артисты сами к вам придут, сами вас попросят, а они, если события будут развиваться так, как развиваются сейчас, попросят, они к вам с уважением относятся. И это будет нормальный приход. А так – вы погубите и себя, и свое здоровье, и свою репутацию. Ведь сейчас еще не остыл дом и никто не знает, что будет дальше с Любимовым – а если он вернется?..»
Этот разговор состоялся буквально за несколько дней до прихода Анатолия Васильевича на «Таганку». Позже Давид рассказывал своему сыну о том, что Наталья Крымова была недовольна тогдашним его приездом и содержанием беседы.
Проработав в театре три десятилетия, Давид знал, что артисты способны на поступки не самые благовидные. Особенно – в экстремальных ситуациях. Впрочем, об этом ведал и Анатолий Васильевич – он бы удручен подметными письмами артистов Театра на Малой Бронной вышестоящим начальникам. И Давид поехал к Эфросу для того, чтобы уберечь его. Боровский хорошо знал околотеатральное пространство и повадки его обитателей, понимал суть хитроумной задумки властей, о которой Анатолия Васильевича, разумеется, не оповестили. Конец истории Боровский предвидел…
Однако Анатолий Васильевич не решился, как предлагал Боровский, обратиться к начальству с просьбой подождать, потому что это было бы приравнено к отказу. А ведь можно было переждать: когда из-за актерских интриг Театр на Малой Бронной отошел для Эфроса в историю, его приглашал – в качестве приходящего режиссера – Лев Додин в свой Малый драматический театр в Ленинграде.
Возможность появления в Театре на Таганке Эфрос обсуждал вместе с женой, сыном и Ольгой Яковлевой – актрисой, без которой он не представлял работы ни в одном театре.
«“Я, – сказал, по свидетельству Яковлевой, Анатолий Васильевич, – вас собрал, поскольку вы самые близкие мне люди, и я хочу узнать ваше мнение. Мне предлагают перейти на “Таганку”. Что вы об этом думаете?” Наталья Крымова высказалась вполне определенно: “Я двумя руками за”». Сын Дмитрий смолчал. Яковлева же сказала: «Я двумя руками против». Ей казалось, что этот коллектив не для Анатолия Васильевича, он с ним не сладит. Эфрос в ответ ей произнес: «Я с ними работал, я знаю этот коллектив. Тем более, они давно уже (совет «заседал» либо в конце февраля, либо в начале марта 1984 года. –
Яковлева оказалась права. Но ведь и сам Эфрос после «Вишневого сада» назвал работу на «Таганке» «тяжелой», потому что, говорил он, «трудно приходить в театр с совершенно другим почерком… На “Таганке” другие привычки, другой характер репетиционной работы, совсем иная сцена. Манера игры другая». Знал, понимал. И – пошел.
На «Таганке» понимали, что власти должны были что-то решить. Новый сезон открыт, Любимов в страну не вернулся. Ведущие актеры и Боровский встретились с начальником Управления культуры Москвы Валерием Шадриным.
«Среди чиновников он, судя по его приходам на “Таганку”, был наиболее симпатичен, – рассказывал Давид. – Подозревая, что Шадрин не очень хорошо, не в деталях, знает историю советского театра, мы ему так доходчиво разъясняли, что случалось всякое. Вот и во МХАТе Станиславского три года не было, и хороши были бы власти, если бы разорвали с ним отношения, и где бы был теперь МХАТ… Мол, надо иметь терпение. Как бы ни было сложно, главное – беречь художника.
Шадрину, видимо, нравился Любимов. Как мужик, как характер. По тем временам Юрий Петрович вел себя дерзко, чего большинство не могло себе позволить. И это Шадрину импонировало. У Любимова было много тайных покровителей, которым нравилось его поведение. Вот и Шадрину, наверное, он нравился…»
Шадрин с приказом об увольнении Любимова тянул, сколько мог. В разговоре с таганской делегацией он был, по мнению Боровского, искренен. От него они узнали кое-какие нюансы о письме Любимова и реакции на него Андропова. Обычный день генерального секретаря начинался с доклада помощника о поступивших наиболее важных документах. В одно утро среди них оказалось письмо Любимова. Андропов произнес: «Дальше что?»
