Способность к мышлению и языку могла показаться самкам нашего вида чем-то сексуальным.
Ведь любое сложное поведение – это признак хорошего генетического материала, а речевое поведение простым точно не назовёшь.
Вот мы и развили речь, как павлины хвосты, – чтобы привлекать самок. Понятно, что и самки наши не отставали – речь ведь не пёстрый хвост, нужно уметь её понять.
В результате мужчины щеголяли способностью к созданию витиеватых речевых конструкций перед дамами, а те тренировались их интерпретировать. Ну и пошло-поехало вплоть до письменности и университетов.
Некоторые антропологи, впрочем, считают, что дело и не в социальности, и не в сексуальности, а в агрессии.
Мол, вид у нас очень агрессивный, потому что мы на деле слабые и уязвимые. Так что, согласно этой теории, нам приходилось постоянно защищаться, а там, где защита, там, понятно, и нападение как самозащита. Возникло стратегическое мышление, и вот так мы от палок-копалок довоевались до атомных бомб и остановиться уже не можем.
Скорее всего, все эти факторы, цепляясь друг за друга, действовали совместно. И социальное подражание, о котором мы с вами уже говорили, и социальное взаимодействие, и сексуальные игры, и войны – всё это приводило к развитию языка, культуры, передачи навыков и всё большей концептуализации всего и вся.
Впрочем, сейчас уже не так важно, что конкретно заставило наших предков обзавестись языком и заговорить.
Важно, что сам этот лайфхак использовать знаки для обозначения вещей, событий и явлений – сам принцип замены наблюдаемого воображаемым, мысленно представляемым – оказался очень полезным инструментом.
Язык стал универсальным для нас способом накопления, хранения и передачи знаний. Ну а появление письменности, а затем и книгопечатания становились вехами в развитии человечества. Эта уникальная «мулька» нашего вида спровоцировала взрывной рост культуры и потом науки.
Численность социальных групп увеличивалась. Племена, связанные прежде лишь кровными узами, стали объединяться в общества нового типа – построенные на принципах разделения труда и общих вербализированных, а потом и фиксируемых письменно «законах».
Всё это происходило, по сути, само собой: наш
Между нами и миром выросла непроницаемая стена понятий – тот самый
Впрочем, если человеческого детёныша не обучать языку, он его, понятное дело, и не освоит. Можно ли сказать, что он счастливо находится в бытии? Возможно. Но другое дело, что это не то бытие, которое нас бы, с высоты наших представлений о себе, устроило.
Если ребёнка воспитывают в нормальной социальной среде, он, конечно, постепенно осваивает язык. Буквально за несколько лет он проходит многотысячелетний путь окультуривания человечества. Или, как выразился французский антрополог Клод Леви-Стросс,
Итак, мы покорили планету, избавились от естественных врагов, научились бороться с болезнями. Мы создали великую философию и прекрасную музыку, изобрели смертоносное оружие и искусственный интеллект.
Но ничего из этого не было в планах биологической эволюции. Её вообще не было – просто изменчивость, наследственность и отбор. Фатальное стечение нефатальных, в сущности, обстоятельств.
И это привело к тому, что три куклы матрёшки нашего «я» оказались в противоестественной связи друг с другом.
Мир, который до мельчайшей детали создан нашим мозгом, выглядит для нас настолько убедительным, что мы принимаем его за единственную и абсолютную реальность. Мы думаем, что видим вещи, но видим лишь концепции. Нам кажется, что понимаем других людей, но на деле общаемся с их образами в своей голове. Мы полагаем, что знаем самих себя, но это лишь сказка, рассказанная нами себе самим на ночь.
И да, мы теперь спим, а то, чем мы грезим, – это иллюзия. Мы сами и наш мир – это только
Мы пытаемся найти подлинный мир внутри нашей понятийной матрицы, тогда как он находится за её пределами.
