Ночью я ворочалась, придумывая разные финалы этой истории. По законам жанра она никак, совсем никак не могла кончиться хорошо. Но как советчица я была полностью дискредитирована, ведь моя собственная история, если разложить её на сюжетные ходы, с самого начала выглядела неправильно и ни на каком этапе не обещала хеппиэнда.
Поехала в совместный отпуск с незнакомым мужчиной из совершенно корыстных соображений.
Переспала с ним практически в первый вечер.
Родила ребёнка до брака.
Вышла замуж под нажимом инстанций.
Совместный быт стала вести только четыре месяца спустя после свадьбы.
А полюбила мужа и вовсе в канун первой годовщины.
Возможно, у Мэй и Оскара тоже что-то такое интересное произрастёт из совершенно не плодородной на вид почвы. Не исключено, что, подписывая производственные контракты, они заодно подпишут и брачный. Вполне вероятно, что, создавая бизнес, они ненароком создадут семью. Пока мне оставалось только молча наблюдать и надеяться на благополучный исход. В любом случае, говорила я себе, отношения, начинающиеся как партнёрские, имеют лучший показатель выживаемости, чем те, где роли заранее распределены и зиждутся на гендерных предписаниях.
Чтобы подтянуться к дисциплинированной семье Гаэль, в которой хоть и не употребляли слова «лучший», но на практике были куда лучше нас, мы купили большие настенные часы в гостиную. С одной стороны, мы рассчитывали, что, глядя на циферблат с делениями, дети приучатся следить за временем. С другой, хотели доказать сами себе, что уже можем позволить себе приобретать вещи не только в «Икее», но и в интерьерных магазинах другого ценового сегмента. В паре Рыб у самых прозаических предметов и рутинных событий появляется глубокий смысл. Часы – то немногое, что было нам по карману из ассортимента «Мэзон дю монд». «Пока, – многозначительно сказал Гийом. – Вот вернусь из Китая, и будем планировать переезд на набережную Селестен».
В среду мы с детьми ели борщ между русской и французской школами. Стол, как всегда, был похож на поле битвы в алых подтёках бульона, несчастный Венсан ковырял гущу под моим взглядом, как под дулом винтовки, а Кьяра запихивала ложки в рот с выражением пленённого, но непокорённого партизана. Я жевала капусту и переживала насчет того, что готовлю я плохо, сын испачкал свёклой светлую рубашку, а дочь не чувствительна к семантическим нюансам приставок «при-», «за-» и «пере-».
– Мам, а сколько сейчас вообще времени? – спросила она вдруг.
Оказывается, точка, в которую она задумчиво смотрела весь обед, была на новых часах.
– Полпервого, – быстро ответила я в надежде, что на этот раз пронесёт. Не представляю, как без «при-», «за-» и «пере-» объяснить ей принцип деления циферблата римскими цифрами.
– А что эти значки значат?
Не пронесло.
– Палочка – это единица, галочка – пятёрка, а крестик – десятка, – сказала я безнадежно, потому что всё равно зря.
Кьяра напряженно смотрела на часы, силилась понять, и я понимала, что не поймёт, и сейчас мы войдем в штопор уточняющих вопросов. И вдруг она сказала:
– А-а, ну как в китайском! Только там десять – вот такой крест, а тут он наклонился.
И нарисовала на разлитом бульоне плюсик.
– Откуда ты знаешь, как в китайском? – спросила я.
– Мы на фа-уль-ва-ти-ве учили, который вчера. Человек пишется так, поле, ну только такое, где овощи растут или цветы – так, а коробка почти тоже так, только сначала эту палочку, а потом эту.
На влажном столе появлялись кресты и закорючки.
– Фа-куль-та-ти-ве. Это замечательно, что ты учишь китайский, – сказала я потрясённо. – Это очень полезный язык. На нём говорит одна седьмая населения планеты.
– Ни-че-го-не-по-ня-ла, – пропела Кьяра.
– Ну, смотри, на Земле живет семь миллиардов человек, – я нарисовала на бульоне кружок с точечками. – Из них миллиард – китайцы.
Кьяра долго смотрела на кружок.
– Не понимаю. Нас же не семь.
– Кого?
– Ну, нас, всех обычных, не китайцев.
– Не семь, – осторожно согласилась я, не до конца понимая, в какой капкан ступаю. – Почему же нас, не-китайцев, должно быть всего семь?
– Но ты говоришь, всех людей – семь миллиардов. Если миллиард – китайцы, то мы, значит, семь!
Я засмеялась и заплакала одновременно.
– Нет, малыш, нас – остальные шесть миллиардов.
– Значит, нас более много?
– Нас больше, да.
– Так почему ты говоришь, что надо учить их язык? Пусть учат наш!
– Да, но мы – все остальные – мы же разные. Русские, французы, итальянцы, испанцы, немцы – мы говорим на разных языках. А они, целый миллиард, говорят на одном китайском. Ну, то есть там много разных диалектов, но все китайцы так или иначе понимают мандаринский, – не удержалась я от уточнения и, конечно, опять всё испортила.
– Э? Из мандаринов?!
– Мандарин – так называется не только фрукт, но и китайский чиновник. Чиновник – это такой человек, который работает на государство, то есть следит, чтобы бы другие люди делали так, как хочет император.
– А-а, знаю-знаю! Тот, которого ты всё время хочешь!
– Да, – ответила я после паузы. – Он. А теперь давай помолчим, а то у меня голова перегорит.
– Как это? Загорит как
