Не переставая целиться в Бринкли, доктор Бэнкс прошла к двери и хотела повернуть ключ, но тут же отскочила в сторону. С бешеным «кракх!» дверь открылась и ворвался инспектор Сикорски.
За ним – двое полицейских. За ними – фотограф, фотографируя на ходу. За фотографом, на ходу строча в блокноте, двигался редактор. За редактором, вцепившись в его рукав, шла Эмми Саммерс. Она что-то быстро говорила.
Остальное вообще не поддается описанию. Вспыхивал магний. Бринкли требовал адвоката. Эмми требовала сейчас же сказать, что с ее братом. Сирил из глубины квартиры звал жену. Визжали женщины.
– Я буду жаловаться! – возмущался, потрясая скованными руками, Бринкли. – Я здесь по приглашению профессора Сойки!
– Пойдемте, милейший, – Сикорски взял его за плечо. – Устроим вам очную ставку. Профессор все валит на вас. Он арестован.
Простыня, под которой лежал пациент, была совершенно чистой. Под белой тканью на втором столе угадывалось тело зверя. Оно было неподвижно: простыня не приподнималась от дыхания.
– Мы опоздали, – обреченно прошептала доктор Бэнкс.
Маллоу тупо смотрел, как сержант Черничек составляет протокол: «…тело лежит на операционном столе, накрытое простыней. Состояние тела…»
Тут полицейский с сомнением посмотрел на операционный стол.
– Отойдите, фрау, – сказал он.
– Я врач, – отрезала та. – Сержант, потрудитесь выйти. Я сама сделаю медицинское освидетельствование.
Но у сержанта Черничека была инструкция от начальства. Ничто не могло его заставить ее нарушить. Кроме большого ледяного кома ваты, пропитанной эфиром. Как только ком ваты облепил его угреватый нос и эфир, испаряясь, потек по рыжим табачным усам, сержант стал превращаться сначала в пингвина, потом в белого медведя, потом оказался вместе с медведицей в огромной ледяной пещере, в которой и уснул до наступления весны. Весна пришла досрочно в виде инспектора Глюка, который лупил его по морде, пытаясь привести в чувство.
Осмотр прервался. Доктор Бэнкс стояла, опустив руки, и смотрела в угол. Там, брошенная как попало, валялась пижама.
– Мистер Маллоу, – очень спокойно произнесла доктор, – я думаю, вам стоит выйти.
Но Дюк молча покачал головой.
Тогда она сняла с пациента простыню.
Они старались морально подготовиться. Взяли себя в руки. Собрали в кулак всю выдержку и все мужество. Они ожидали всего, чего угодно – кроме этого.
«Травм или следов хирургического вмешательства не обнаружено», – быстро писала доктор.
– Если он еще и умом не тронулся, – к Маллоу вернулся дар речи, – то…
Доктор вернула простыню на место. Лицо ее сохраняло официальный вид. Ремни, стягивающие руки и ноги пациента, отстегнули. Саммерс не шевелился.
– Побудьте с ним, – доктор Бэнкс вышла и через пару минут в приоткрытую дверь стало слышно:
– Уберите от меня эту женщину! Во имя милосердия! Вы же христиане, а не варвары! Вы не можете действовать без суда! Умоляю, уберите ее!
Голос доктора, был, несомненно, вежлив. Она не кричала, не угрожала, и, судя по всему, не пыталась наброситься, но ее сдержанная ненависть была страшной. Хотя вся уместилась в коротком вопросе:
– Что вы ему кололи?
Сойка извергал из себя слова. Доктор Бэнкс оборвала этот поток вторым коротким вопросом. Потом еще одним.
Наконец, она вошла. Маллоу обернулся.
– Люминал, – лаконично сказала доктор. – Последний укол был сделан в двенадцать часов.
Часы на стене, на шее доктора и на руке Маллоу показывали три. Пятнадцать ноль две, если быть точным.
– Он будет спать еще часа два, – продолжала она. – Посидите здесь.
И опять ушла. О чем-то говорила с Эмми. Потом послышался еще один женский голос. И еще один. И еще.
– Ну, вы и засранец, сэр, – обращаясь к спящему компаньону, заключил Дюк.
Потом они с доктором сменяли друг друга. Видели, как в гостиной бьется в конвульсиях растрепанная блондинка. Девушка закрывалась руками от фотографической камеры и уверяла, что не может позволить снимать, поскольку от магниевой вспышки у нее начинаются невыносимые головные боли.
