– Ты с ума сошел, – выговаривала доктор Д.Э. Саммерсу, пока тот приводил себя в порядок, так и этак пытаясь увидеть свою особу в маленькое зеркало над умывальником. – А если бы у них все пошло по плану?
Саммерс пригладил волосы, поправил манжеты халата и затянул пояс. Он мечтал о ванной, но ему запретили туда входить – там билась в истерических пароксизмах блондинка. Зубной порошок, щетка, гребень, мыло, раскладной стакан, безопасная бритва – все это было извлечено из левой ручки кресла мистера Маллоу и использовано по назначению.
Вокруг кресла суетились полицейские.
– А у них не могло пойти по плану, – ответил Д.Э. Саммерс. – Бринкли пьет, об этом все газеты писали. Половина пациентов жаловалась, что доктор оперирует тепленький. Сойка – неврастеник и трус. Оба думали, как бы обмануть друг дружку. Потом, в плане полно посредников! У таких людей просто не может идти по плану. Ну, не может, – он снова пригладил волосы щеткой.
– За двадцать лет практики я вообще видел только двух людей, у которых все и всегда идет так, как они задумали. Один из них ты.
– А второй? – с сомнением спросила доктор.
Саммерс провел рукой по подбородку.
– Форд, – неохотно ответил он. – Ну, словом, я знал.
– Стоп, – сказал Маллоу (он сидел на табуретке, которую принес с кухни). – Давайте, господа, по порядку. Чтобы провернуть замысел профессора, нужен дом. Место. Конечно, ты понял, куда тебя везут. Но как тебя взяли?
– Никак, – делатель приключений скромно улыбнулся. – Кнопка номер шесть.
– Ты… – оторопел М.Р. Маллоу, – …сам нажал кнопку?
– Я сейчас его побью, – сказала доктор Бэнкс.
– Рассказывай, гад, – М.Р. Маллоу положил ногу на ногу, наклонился вперед и вцепился зубами в заусенец. – Все рассказывай.
Д.Э. присел на кровать.
– Замысел профессора был нереален. Мысль о Бринкли плавала на поверхности – мы находились от нее в одном шаге. Я думал, что он прибегнет к помощи в этом роде.
– Это мог быть и не Бринкли, – заметила доктор Бэнкс. – Серж Воронов в Париже проводит эксперименты по пересадке женщинам яичников человекообразных обезьян. Профессор Преображенский в Москве делает примерно то же самое в подвалах ГПУ. Я тоже думала об этих людях. Воронов европейское светило, к тому же, Париж ближе к Вене. Я была почти уверена, что пригласят его. Но…
– Вот именно – «но», – подтвердил Д.Э. – Напор Бринкли. Реклама, которая, растет, как плесень, повторяя одно и то же. Прозорливость шарлатана в сочетании с наглостью коммивояжера – беспрецедентный случай. Знай мы, что Бринкли совершает турне по Европе, я, не колеблясь, поставил бы на него.
Доктор опустилась на кровать рядом с ним.
– Если бы мы вовремя поделились друг с другом этими соображениями…
– Если бы кому-то из нас попалась в руки газета с заметкой… а ведь она и попалась, – произнес Саммерс с досадой. – Мы ее видели, но не заметили. Найтли проверял газеты, но, конечно, тоже не обратил внимания. Ничего удивительного, мы все видели столько рекламы Бринкли, что просто привыкли к ней. Короче говоря, я убедился, что был прав, только увидев его перед собой. И сразу же понял, что ты, конечно, о нем думала. И вы, сэр, думали о нем, – он повернулся к компаньону. – Да, это был промах: никто из нас не поделился своими мыслями с остальными.
– За газеты отвечал я! – воскликнул Найтли. – Это мой промах! Промах, который чуть не стоил вам жизни!
Он вместе с полицейским врачом осматривал место преступления и все слышал.
Его успокоили, заверили, что это была роковая случайность, которая, конечно, больше не повторится, и Саммерс продолжал.
– Собственно, мы могли догадаться. Вчера, между одиннадцатью пополудни и половиной второго в доме профессора был кто-то третий.
– Музыка, – произнес Маллоу.
– Музыка, – согласно кивнул его компаньон. – Итак, в доме был посторонний. Кто он? Тот, кому пришлось поскучать в ожидании – поэтому он завел патефон. Тот, кому плевать на вкусы профессора – Сойка ненавидит оперетту. Если он и дал понять, что музыка приводит его в бешенство, то им пренебрегли. Так кто этот человек? Тот, кто был нужен профессору, и от кого профессор зависел до такой степени, что можно – вернее, было необходимо – все простить.
Шантажист? Женщина? Ни первые, ни вторые обычно не таскают с собой грамофонных пластинок. Получается, что некто прибыл в Траттнерхоф, имея пластинку при себе. Но премьера была всего неделю назад. Пластинка с фабрики еще не вышла. Значит, эта – из тех, что продают у театра перед спектаклем. Настоящий любитель музыки не польстился бы на запись, кое-как сделанную в репетиционном зале. Он дождался бы выхода хорошей пластинки. С другой стороны, я и сам хотел взять такую – ждать нет времени. Значит, этот человек либо невзыскателен по части вкуса, либо, как и я – приезжий. А еще вернее то, что он – фанатик оперетты, и сам любит эффекты. Поэтому он и превратил все в театральные подмостки.
Дальше.
Спектакль вечером. Значит, возникает вопрос: к чему тащить с собой пластинку на следующий день после спектакля?
