Алекс Фокс оставил завещание. Завещание содержало не только распоряжения касательно движимого и недвижимого имущества покойного. Оно включало также последнюю волю: тело должно быть кремировано, а прах развеян над театром Ан дер Вин.
– И что? – спросил Дюк.
А то, что Д.Э. Саммерс в точности исполнил волю покойного. Остановившись в гостинице, только что войдя в номер, он бросил вещи, взял урну с прахом и вызвал такси. Добрался вместе с Найтли до театра, представился консьержке журналистом и попросил провести на чердак. Он, дескать, перед премьерой хотел бы поделиться со своими американскими читателями впечатлениями. Вид музыкальной столицы особенно хорош именно с высоты. С высоты театра. С высоты того самого театра, где именно сегодня… сегодня, видите ли…
Голос профессора Найтли дрогнул, задребезжал и сорвался. Химик полез за платком.
– Так, – медленно сказал Дюк.
– Я так хорошо его понимаю, – сморкаясь, продолжал старый химик. – Он хотел быть развеян на закате, перед началом спектакля. Ах, эта волшебная пора, когда в оркестровой яме дивно настраивают скрипки, дует сквозняк и в фойе пахнет духами, оркестранты пробуют струны, а духовые прочищают свои фаготы и валторны. Бог мой, ведь это так ясно, так близко – как если бы это был я сам! В этот час, когда солнце опускается в сторону швейцарских Альп, он хотел в последний раз позолотиться в закатном свете легчайшей жемчужной пылью. Вообразите: вот он взлетает – и воспаряет к верхним слоям атмосферы!
Некоторое время все молчали. Найтли робко прокашлялся.
– Так вот, понимаете, чтобы все произошло именно так, нужно стоять непосредственно над каналом вентиляции.
– Так, – опять сказал Дюк.
– Вентиляция так чудесно пахнет корицей и ванилью из буфета! Там как раз перед представлением достают из печи выпечку…
– Ну, э-э-э… – Дюк сделал неопределенный жест перчатками.
– Видите ли, – торопливо продолжал Найтли, – Ан дер Вин – не особенно большой театр. Всего три этажа. Видите ли, прах… прах несколько побеспокоил… Джейк наверняка не хотел этого! Бесспорно, Алекс писал, но… вот послушайте, это его собственные слова!
И профессор Найтли вынул из кармана второй смятый платок, потом еще один, потом скомканную ресторанную салфетку, потом долго искал в другом кармане, и, наконец, извлек наружу письмо.
– Вот, – сказал он после того, как ему удалось ухватить болтавшееся на шнурке пенсне.
– Одна женщина… и этот Маришка… гм. Она, видите ли, за него вышла. Вот, видите ли…
Найтли опять долго искал в кармане, разбирался с платками, с письмом, которое следовало положить на место, и продолжал:
– О, несчастье! Джейк действительно этого не хотел! Это все ветер! Но…
– Но? – устало поторопил Маллоу.
– Видите ли, друзья мои… уверяю вас, он этого не хотел!
– Коллега, – вмешался изобретатель, – вы не могли бы по существу?
Короче говоря, Д.Э. открыл урну и с ней в руках высунулся из чердачного окна. Прямо над воротами Папагено – парадным входом в театр. И урны не удержал.
Упавшая прямо под ноги погребальная урна до смерти напугала господина Маришку. Директора театра. Режиссера. Знаменитого тенора. Артиста, исполняющего главную роль в сегодняшнем спектакле. А порыв ветра вдобавок осыпал его прахом усопшего мсье Паркура. То есть, Фокса. То есть, миссис Фокс – незабываемой попутчицы двоих джентльменов и одного из самых блестящих воплощений эксцентричного жулика.
Алекс Фокс умер.
– Я говорил Джейку, что Алекс всегда был немного эксцентричен, – профессор придерживал урну локтем. – Можно было сделать это просто поблизости. Это ничего бы не изменило! К несчастью, он настаивал на точном соблюдении воли Алекса. Я пытался остановить его, но увы…
Найтли беспомощно посмотрел на прибывших.
– Ветер, – произнес Дюк. – Попутный. Чтоб тебя.
На отца он старался не смотреть. Мистер Маллоу помолчал некоторое время, потом обратился к профессору:
– Что же, дорогой коллега, с ним будет?
Найтли пожевал губами.
– Джейку придется провести пять суток… там.
– Простите? – подняла бровь молчавшая до этого момента доктор Бэнкс.
Найтли развел руками.
– Пять суток содержания при участке.
– Вы хотите сказать, тюрьмы? За что?
– За нарушение общественного порядка. Мне очень жаль.
– Они не могли его оштрафовать?
– Он предлагал любые извинения, штраф – но увы. Пожалуйста, мадам, не волнуйтесь. Неприятность. Только неприятность, не более.
Доктор перевела взгляд на Маллоу.
– Похоже, профессор прав, – пожал плечами тот. – Сейчас уже ничего не поделать. Ну, что же, леди и джентльмены, едем в гостиницу.
– Да, – произнесла доктор своим хладнокровным тоном. – Идемте.
Уличный шум остался за стеклянной витриной.
