Настойчивое желание Сотникова открыть православную миссию среди казахов также могло быть продиктовано обстоятельствами, которые из‑за определенных личных соображений (например, карьерные риски) он не захотел упоминать в своей статье. Самое резонансное из них – это массовое возвращение в ислам (вероотступничество) крещеных татар в Волго-Уральских землях[401]. Миссионеры начали проявлять серьезное беспокойство из‑за того, что медленные темпы христианизации казахов могут усилить позиции ислама и Казахская степь в итоге повторит судьбу Волго-Уральского региона. Если мы обратим внимание на работы миссионеров и священников, написанные в конце XIX – начале ХX века, то увидим, что риторика о фанатизме ишанов и их влиянии на казахов приобретает здесь более радикальный и массовый характер[402].
Работа Сотникова произвела определенный эффект. В частности, она привлекла внимание известного миссионера и профессора Казанской духовной академии М. А. Машанова, который был последователем идей Н. И. Ильминского. Он активно публиковал полемические труды, подвергавшие критике разные доктринальные положения ислама[403]. В 1910 году в Казани планировалось провести крупный миссионерский съезд, в задачи которого входило обсуждение факторов, способствовавших или препятствовавших обращению в православие инородцев, представителей разных этнических и социальных групп, а также ряда других вопросов[404]. Кульминацией этого события было выступление Машанова. Квинтэссенцией доклада профессора Казанской духовной академии стал тезис, что ислам и его влияние на инородцев и новокрещеных достигли небывалых размеров. Учитывая это обстоятельство, миссионер призвал государство не идти на уступки мусульманам, принимая либеральные законы в отношении их веры[405], а наоборот – усилить репрессивные меры. По мнению Машанова, отказ от радикальных подходов в конфессиональной политике может привести к дестабилизации политического порядка и создать существенные препятствия для политики русификации и христианизации[406]. Старые стереотипы об угрозах татаризации и исламского фанатизма проецировались миссионером через контекст современной политической повестки – вызовы панисламизма[407] и дискурс национального/расового неравенства[408]. Сделав обширную выборку из разной литературы (церковные периодические издания, работы миссионеров и востоковедов, отчеты чиновников и пр.), Машанов пытался совместить набор разрозненных и сомнительных данных, которые он подвергал грубой и очень поверхностной обработке. Так, например, в любой активности татар (национальная печать, деятельность ишанов, открытие джадидских школ и др.), зафиксированной в такого рода неоднозначных и противоречивых источниках, он находил элементы панисламизма. Конечная цель татар, резюмировал свой доклад Машанов, – «слить всех инородцев в единое целое» и подчинить их интересам Османской Порты[409].
Проблема христианизации казахов волновала Машанова не меньше, чем ситуация в Волго-Уральском регионе. В отличие от многих своих предшественников и даже современников – других миссионеров, чиновников и востоковедов – он не размышлял о дуальной основе казахской религии (смесь ислама и шаманизма) и не строил иллюзий о «поверхностной исламизации» кочевников, «наивностью и простодушием» которых пользуются «коварные» ишаны и татарские муллы[410]. «Омусульманивание» и «отатаривание» казахов, заявлял Машанов, произошло стремительно – «через полсотни лет (в качестве точки отсчета, очевидно, берется политика Екатерины II по отношению к исламу в Казахской степи. –
Благодаря такой пропаганде татар в степи, в кочевниках этой последней трудно узнать тех киргиз, которые в первой половине прошлого века выражали даже крайнее недовольство к мусульманскому духовенству[416].
Второй вывод был более мрачным и приобретал отчетливо выраженный панисламистский характер:
