Начавшееся следствие не выявило в действиях Авуза каких-либо политических мотивов[436]. Итогом разбирательства было на первый взгляд неожиданное, но разумное решение: Акмолинское областное правление 12 марта 1871 года заключило, что предварительное девятимесячное заключение является достаточным наказанием и арестанта следует освободить[437]. Это решение, несмотря на свою логичность и здравый смысл, натолкнулось на жесткое противодействие со стороны высшей имперской бюрократии. Не обращая внимания на отсутствие какой-либо серьезной доказательной базы, способной уличить Авуза в противозаконной деятельности, западносибирский генерал-губернатор А. П. Хрущов и министр внутренних дел А. Е. Тимашев отменили решение Акмолинского областного правления[438]. Представления, что суфизм и его опасные с политической точки зрения религиозные лидеры могут спровоцировать какие-то существенные беспорядки, никуда не исчезли. Отголоски движения имама Шамиля, сдавшегося в плен русским властям в 1859 году, сказывались на поведении чиновников на всем протяжении имперского периода. Не менее значимую роль играли и синхронные события – например, дело ишана Зайнуллы Расулева, о котором мы писали в главе 3. Хотя связь между историями Авуза и Расулева по архивным материалам не прослеживается, фигуры этих ишанов, действовавших в одно время, были предметом повышенного интереса. Власти не могли контролировать религиозные практики, совершаемые ишанами, и считали, что эти обряды имеют политическую подоплеку и, следовательно, могут спровоцировать серьезные беспорядки[439]. К тому же настороженность вызывал быстрый рост числа последователей ишанов. Все это в конечном итоге не способствовало, по мнению чиновников, формированию имперской лояльности среди мусульман, а, наоборот, укрепляло недоверие и враждебность по отношению к русским и правящему режиму[440]. Именно поэтому власти не стали делать каких-то исключений для Авуза. Он, как и Зайнулла Расулев[441], должен был отправиться на поселение в северные регионы империи – туда, где проживало очень мало мусульман[442].
История Авуза имела продолжение. Прожив в Архангельской губернии пять лет, он вернулся из ссылки в Сузак. Вскоре слухи о его религиозной деятельности снова стали доходить до чиновников колониального управления. Суть одного из них, получившего распространение в 1885 году, заключалась в том, что волостной правитель Нельдинской волости Акмолинского уезда Мустафа Джаныбеков и его брат Макаджан под воздействием Авуза агитировали казахов переселиться в пределы Туркестанского уезда и присягнуть на верность Цинской империи[443]. Такая информация серьезно обеспокоила чиновников. Было организовано новое следствие. Однако на этот раз здравый смысл и согласованность действий взяли верх над инфантильностью и паранойей: власти выяснили, что сведения о «злонамеренных» действиях со стороны Джаныбековых и Авуза являются вымыслом. Ответственным за распространение подобного рода измышлений был не кто иной, как казах Тоюнбек Балжин, претендовавший на должность волостного правителя в Нельдинской волости. Пытаясь найти наиболее эффективный ресурс для устранения своего соперника – Мустафы Джаныбекова, он решил сыграть на антисуфийских и исламофобских настроениях российской колониальной администрации[444].
