Дело Мансурова. Империя и суфизм в Казахской степи полностью

Несмотря на то что дело было закрыто, власти не скрывали своей неприязни к Авузу и его последователям[445]. Особое беспокойство при этом вызывало то обстоятельство, что казахи часто посещали Сузак и активно контактировали с местными ишанами. Интерес представляет и другой ракурс этой истории: в ходе следствия было выяснено, что казахи без разрешения властей возводят вблизи своих зимовок постройки, по своему внешнему виду немного похожие на мечети[446]. Эти сооружения были предназначены не только для совершения разных религиозных обрядов, но и для проживания последователей Авуза и других среднеазиатских ишанов[447]. На основании неточных и фрагментарных данных, почерпнутых из отчетов чиновников, следует достаточно осторожно говорить о существовании в Казахской степи определенного числа суфийских обителей – ханака. Так или иначе, никто из чиновников не сделал подобного рода предположения – на том простом основании, что многие из них и не пытались разобраться с тем, что такое ханака и чем она отличается от мечети. Эксперты (востоковеды, улемы, ОМДС), которые в принципе могли бы помочь колониальной администрации в деле Авуза, так и не были в нем задействованы. В итоге суфизм и деятельность ишанов, дервишей, мюридов продолжали ассоциироваться у чиновников с набором разнообразных и устойчивых стереотипов, без опоры на сколь-нибудь целостные и непротиворечивые знания. Поэтому, размышляя о том, что мечеть, построенная в Казахской степи, не дозволена законом, чиновники не углублялись в детали. Они сводили разнообразие местных религиозных практик к упрощенным схемам институционализации, в которых ханака становилась мечетью, а суфизм – маргинальным явлением в жизни казахов.

1870–1880‑е годы – это период активного развития востоковедения в Российской империи. Появляется ряд работ, посвященных исламу и суфизму, в том числе о специфике их распространения в завоеванных регионах. Несмотря на это важное обстоятельство, свидетельствующее о серьезных сдвигах в производстве новых знаний, дело Авуза Мурзамбетева столкнулось практически с такими же трудностями, как и следствие над Мухаммадом Шарифом Мансуровым: невежество, информационная паника, слухи и стереотипы управляли ситуацией. Одновременно эта история наглядным образом отобразила и другую перспективу – дисбаланс власти и разные подходы к регламентации ислама. Очевидно, что Акмолинское областное правление было больше озабочено другими проблемами (претворение в жизнь основных пунктов Временного положения 1868 года и нормализация отношений с казахами), а не конструированием очередной мифической угрозы со стороны среднеазиатских ишанов. Совершенно иначе на этот вопрос смотрела высшая имперская бюрократия. Деятельность суфиев, ишанов, дервишей по-прежнему вызывала опасения самого различного характера – от срывов планов по русификации и христианизации Казахской степи до антиколониальных выступлений и пропаганды идей сепаратизма. Как видим, сами местные жители – влиятельные казахи – могли в выгодном для себя свете использовать сложившуюся ситуацию в качестве ресурса для борьбы за власть в своих сообществах. В конце XIX века представления об угрозах со стороны суфизма и его последователей наполняются новым содержанием, и суфизм становится неотъемлемой частью имперской риторики о вызовах панисламизма.

В основу очередных стереотипов легли события в Андижане. Все началось с того, что 18 мая 1898 года мусульмане в количестве около 2000 человек атаковали казармы русских войск в этом городе; последовали ответные действия со стороны солдат. Жертвами событий стали около 30 убитых и раненых. Предводитель этого выступления, Мухаммад-‘Али (известный также по прозвищу Дукчи Ишан), вместе со своими сподвижниками был схвачен и казнен. Это событие, вошедшее в историю как Андижанское восстание, произвело колоссальный эффект на колониальную администрацию и общественность. Отголоски восстания и его возможное влияние на мусульман чиновники пытались обнаружить в разных регионах империи. Внимание к событиям в Андижане наблюдалось не только со стороны чиновников, но и общественности, востоковедов, деятелей Русской православной церкви. Мотивы и причины восстания в таких публикациях зачастую сводились к оживлению дискуссий об угрозах исламизма и «дервишизма». Речь, как правило, шла о «тайном заговоре… обласканных русской властью мусульман». Андижанские события даже уподоблялись движению имама Шамиля[448], сравнивались с действиями Кенесары Касымова[449]. Чиновники высказывали предположения о том, что «позывы среди мусульман к восстаниям, подобным андижанскому, возможны и в будущем»[450].