Столкновение имперских властей с представителями суфийских орденов в Средней Азии не ограничилось, конечно, историей Мансурова и его предшественников. Завоевание ряда новых регионов и активная мобильность мусульман, поддерживавших связи со своими единоверцами по всему миру, провоцировали возникновение новых угроз в лице «коварных» и «фанатичных» ишанов. И действительно, дела Авуза и Дукчи Ишана стали важной вехой в конструировании новых политических мистификаций. Не стоит удивляться при этом тому обстоятельству, что обе истории не были никак сопоставлены со случаем Мансурова. Здесь мы имеем дело как с осознанным, так и, возможно, с неосознанным невежеством чиновников, которые не стали внимательно изучать содержание имперских архивов. Самоуверенность, а может быть, и недоверие вынудили чиновников отказаться от помощи как востоковедов, так и других экспертов в деле Авуза. В итоге само следствие и его результат носили достаточно банальный характер, отражавший несбалансированность системы колониального управления. Исход дела зависел не от массива документов и сведений, составивших несколько томов и по сути продемонстрировавших бесперспективность дальнейших поисков и репрессивных мер, а от воли и предрассудков высшей имперской бюрократии. История Дукчи Ишана привлекла гораздо больше внимания: власти увидели в ней не только пресловутый «фанатизм» и очередную ширму, прикрываясь которой можно было бы развить новую кампанию по борьбе с «опасными» среднеазиатскими ишанами. Дело Дукчи Ишана было созвучно глобальной политической повестке – вызовам панисламизма. Примечательно при этом, что анализ событий в Андижане хоть и весьма умозрительно, но все же обращался к опыту войны на Кавказе против имама Шамиля и восстанию Кенесары Касымова. Конечно, это был очередной виток информационной паники – перед глазами чиновников сам собой вставал некий собирательный образ суфийского лидера, способного своей харизмой объединить мусульман различных этнических групп. Именно поэтому сподвижников Дукчи Ишана разыскивали не только на территории современного Узбекистана, но также и в Казахской степи, и в Волго-Уральском регионе.
Заключение
Дело Мансурова стало крупным событием в имперской истории. Оно оставило глубокий архивный след, который позволял колониальным чиновникам и миссионерам активно использовать материалы следствия для конструирования новых мифов об угрозах со стороны «фанатичных» среднеазиатских ишанов и мулл во второй половине XIX – начале ХX века. Такое фрагментарное использование данных колониального архива и их адаптация к условиям новой политической конъюнктуры были оправданы разными обстоятельствами того времени – необходимостью проведения реформ по ограничению влияния мусульманских институтов в Казахской степи, христианизацией и русификацией кочевников, их интеграцией в колониальное общество, карьерными рисками чиновников и т. д. Немаловажно, что такие интерпретации оказали прямое и косвенное влияние на современную историографию. Вследствие этого исследователи не уделяли значимого внимания делу Мансурова, полагая, что эта история ничем не примечательна и может рассматриваться исключительно в контексте трансформации политики Российской империи по отношению к исламу в Казахской степи в середине XIX века. Между тем материалы этого дела – обширные и противоречивые – распадаются на конгломераты информации, эпистемологическая ценность которой позволяет нам прояснить множество нюансов колониальной истории, главную роль в которой играют не институты и законы, номинально определявшие правила игры, а люди с их амбициями, интересами, симпатиями и жизненным опытом. Именно поэтому главные герои этой книги предстают не одиозными чиновниками, воспринимавшими действительность через набор определенных инструкций и стереотипов, а активными субъектами, способными формировать альтернативную повестку. В то же время империя, обладавшая ресурсами для реализации карательных действий и насаждавшая принцип верховенства закона, не представлялась мусульманам деспотией, которой невозможно было противостоять. Напротив: они активно использовали разные бюрократические изъяны, свою осведомленность в системе колониальных знаний, свои связи для реализации широкого круга возможностей. В итоге дело Мансурова, если внимательно анализировать контекст, в котором оно возникло, открывает для нас широкие перспективы для изучения не только имперской политики по отношению к исламу и суфизму как таковым, но – шире – социальной истории Казахской степи.
