– Есть фото, увидишь в материалах. Во время погромов некоторые ухитрялись фотографировать, и журналисты, и обычные люди, рискуя жизнью документировали творящиеся там зверства. – Шиповник помолчал. – Теперь важная деталь: у Константина Зиновьева был сын – Борис, одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года рождения. Он тоже считается погибшим.
– Действительно важная деталь… – протянул Феликс. – Смерть Бориса Зиновьева подтверждена?
– Нет. Собственно, смерть Константина Зиновьева подтверждена косвенно: по той самой фотографии, о которой я говорил, и рассказам очевидцев. Считается, что жена и сын были в доме, когда его подожгли, но тел никто не видел. То есть, наверное, видели, после всего этого, но официального опознания не проводилось. – Ещё одна пауза. – А из подожжённых домов таджики никого не выпускали.
– Попробуете поднять информацию на Бориса Зиновьева?
– Я уже озадачил Колыванова, но ничего не обещаю.
– Уже озадачили? – удивился Вербин.
– Чуваев родился в Таджикистане, – небрежно произнёс подполковник.
Запомнил. Запомнил, среагировал на совпадение и направил человека искать дополнительную информацию. Поэтому работать с Шиповником было очень комфортно.
– Спасибо, Егор Петрович, – с чувством поблагодарил начальника Феликс.
– Не за что. Дело получается интересным?
– Очень.
– Тогда работай, а мы поможем.
Разговор закончился, когда Вербин подъехал к «Манежу». Отыскал парковочное место и привычно направился к служебному входу, отметив про себя, что желающих посетить выставку меньше не становится: несмотря на понедельник, очередь уходила далеко от главного входа, и теперь её «окучивали» не один, а целых два пикета «активистов». Но при этом они ни в чём не обвиняли Абедалониума. Грязные намёки прекратились после истории с Имановым, и больше к ним никто не возвращался. Но всех, разумеется, интересовало, почему знаменитый художник продолжает хранить молчание.
Оказавшись внутри, Феликс прошёл в зал частной коллекции, по-прежнему наиболее заполненный, и остановился напротив четвёртого полотна – «Мёртвая».
Последнего неразгаданного.
Для Вербина – последнего, а вот обычные любители тайн и шифров вынуждены были делить внимание между «Мёртвой» и «Магазинчиком сломанных кукол». О чём говорили те, кто изучал «Магазинчик», Феликс не слышал, да его это не интересовало, а вот фразы соседей иногда долетали.
– Точно вам говорю: она и есть убийца!
– А почему «Мёртвая»? Она ведь живая.
– В этом шифр: мёртвая женщина лежит у её ног, а на картине Абедалониум показал убийцу.
– Вряд ли.
– Вот увидите.
– А я думаю, эта женщина считается пропавшей, как Костя. Абедалониум специально так тщательно её написал, чтобы можно было прогнать портрет через систему распознавания лиц.
«Пробовали, ничего не получилось», – подумав, Вербин улыбнулся и сосредоточился на картине, на которой…
Дождь.
Классический питерский дождь, бьющий и сверху, и сбоку, со всех сторон сразу. От которого невозможно укрыться. Который обязательно проникнет под одежду, какой бы «водоотталкивающей» она ни была. Дождь, холодный даже летом, а уж осенью – совершенно ледяной. Дождь, естественный для величественного города, идеально сочетающийся со старыми домами, дождь, под которым так красиво разводятся мосты. Питерский дождь, чувствующийся абсолютно во всём – художнику удалось передать его с волшебной точностью. И ещё – классическую питерскую осеннюю тьму, когда мокрые тучи мягко укладываются на старые крыши и забирают весь возможный свет, заменяя его чёрным антрацитом, рассекаемым косыми стрелами дождя.
Художник знает Питер. Художник чувствует Питер. А мастерство и невероятный талант позволяют ему перенести знания и чувства на холст. Капли, конечно, не заползают под одежду, но зритель ощущает их ледяной холод и ему становится зябко.
Потому что в Питере осень.
На заднем плане картины изображён очень красивый дом, расположенный на площади Льва Толстого. Феликс узнал специально – именно на этой площади. Помнил, что видел здание где-то на Большом проспекте Петроградской стороны, просмотрел панорамы в картах и отыскал. Заодно узнал, что оно называется «Дом с башнями». Ну, а то, что оно одно из красивейших строений Питера, Феликс определил для себя сам. Но прекрасный дом, едва подсвеченный придавленными тьмой фонарями, лишь фон для женщины, давшей полотну название. Для женщины, идущей под дождём. Для женщины, при первом взгляде на которую понимаешь, что с ней что-то не так. Инстинктивно чувствуешь, что она чужая, вызывающая странную смесь жалости и желания держаться подальше. И невозможно понять, как Абедалониум это сделал? Как, взяв обыкновенные черты лица, он связал их в образ, вызывающий желание не приближаться? Не отвращение, какое вызывает хозяйка «Магазинчика сломанных кукол», а неясный страх.
А потом читаешь название и всё встаёт на свои места.
