– Считаю ли я, что Абедалониум может быть причастным к преступлениям? Нет, нет и нет. Категорически нет. Наше общение с Абедалониумом не было долгим и проходило исключительно в Сети, однако он произвёл впечатление абсолютно адекватного, умного, тонкого человека. Ничто в общении не выдавало в нём зверя, способного на те гнусные преступления, которые все обсуждают. Напомню, что Абедалониум долгое время жил в Санкт-Петербурге, здесь начинал карьеру и стал знаменитым. Работы Абедалониума находятся в лучших частных коллекциях города и в больших музеях. Вполне возможно, что Абедалониум вращался и продолжает вращаться в высшем свете, благодаря чему знает много неприглядных историй о богатых и высокопоставленных людях. И я рада, что Абедалониум не побоялся выставить на свет их грязные делишки. Не побоялся вскрыть гнойники.
– Тогда почему Абедалониум молчит?
– Думаю, потому что скрывается от мести тех, о ком он уже рассказал, и преследования тех, кто знает за собой грехи и боится, что Абедалониум расскажет о них. Сейчас все боятся Абедалониума, никто не знает, чей грязный секрет будет обнародован следующим, и в этих обстоятельствах самое разумное для него – скрываться.
– Вы думаете, жизни Абедалониума что-то угрожает?
– Страшная история Кости Кочергина показывает, о каких безжалостных людях идёт речь. Это настоящие звери в человеческом обличье, которые почуяли опасность и способны на всё…
Лидия убрала звук телевизора, по которому шло её большое интервью, и перевела взгляд на экран ноутбука.
Лидия Дабре уверена, что Абедалониум непричастен к преступлениям.
Лидия Дабре надеется, что Абедалониум жив.
Лидия Дабре. Чем знаменита талантливая питерская художница?
Лучшие работы Лидии Дабре.
Статей о ней с каждым днём становилось всё больше. Разумеется, одного только скандала не хватило, чтобы сфокусировать внимание публики на молодой и очень талантливой художнице, но агент Лидии был опытным и хватким, быстро понял, что нельзя упускать удобный случай продвинуть подопечную и сумел с выгодой использовать частые появления девушки на экранах и в статьях. Агент пробил первые публикации, привлёк к ним интерес, а дальше они стали множиться, как снежный ком.
Лидией заинтересовались.
О ней заговорили.
Поползли слухи, что агент Абедалониума не исключил возможности взять Лидию под крыло и вывести в мир большого современного искусства. Эта новость произвела фурор. Друзей она Лидии не прибавила, однако сейчас, «на фоне разворачивающейся трагедии», злопыхатели воздерживались от ударов, но уколы в её адрес сыпались, и не было сомнений, что когда всё уляжется, молодую художницу начнут с наслаждением топтать. Впрочем, если к тому времени ею действительно заинтересуется агент Абедалониума, на это мелкое обстоятельство можно будет наплевать.
До сих пор завистники Лидию не беспокоили: её успех не был настолько значимым, чтобы вызвать злобу у какого-нибудь бездарного, но авторитетного деятеля искусств и его клаки. Кроме того, девушка держалась в стороне от творческого сообщества и не привлекала к себе внимания. Но неожиданный выбор Абедалониума вывел Лидию из тени, в которой ей было удобно и уютно. Требовать от Абедалониума изменить неожиданный выбор желающих не нашлось, но двусмысленное положение, в котором оказался знаменитый художник, его выставка и всё с нею связанное придало им наглости. Почти сразу зазвучало: «Как хорошо, что я оказалась/оказался в стороне от сомнительной чести курировать скандальную выставку». Теперь начали щипать «грубые работы этой Дабре».
Творческие деятели готовились рвать очередную жертву, поэтому выпавший шанс следовало использовать с максимальной эффективностью и взлететь как можно выше – чтобы снизу не доплюнули.
Лидия была достаточно умной и хладнокровной, чтобы понимать, что шанс нельзя упускать. Но ей не нравилось то, что приходилось делать. Нет, не говорить «правильные» слова, а вообще говорить слова. Выступать. Давать интервью. Улыбаться фотографам. Всё, к чему стремились многие коллеги, что воспринималось ими как вершина, как «сладкое бремя славы», вызывало у Лидии отторжение. Однако она знала, что должна. Она блестяще играла роль, тщательно скрывая истинное отношение к происходящему, но настоящей становилась только подходя к мольберту.
Там была её жизнь. Там был её рай. Её убежище и её мир.
И поэтому сейчас, просмотрев накопившиеся записи, Лидия не поехала, как собиралась, в «Манеж». Сегодня у неё не было ни сил, ни желания появляться на публике. Написала, что неожиданно разболелась голова, и отправилась в мастерскую, расположенную совсем рядом, через два дома вниз по улице. Переоделась в заляпанные краской джинсы и рубашку, подошла к мольберту и закрыла глаза. Не глядя на картину, над которой работала последние дни. Полностью отрешившись от окружающего.
Лидия могла стоять так или несколько секунд, или полчаса, каждый раз по-разному. Она не могла заранее сказать, сколько понадобится времени, чтобы открыть глаза, чтобы…
На этот раз понадобилось меньше трёх минут.
