Хлопнула входная дверь. Навстречу им из глубины полутёмного подъезда выплыла ещё более раздобревшая Камала Фримен, в руке у неё был надкушенный шоколадный батончик размером с небольшой багет. Увидев Клода, она даже споткнулась, а восстановив равновесие – уставилась, выпучив глаза, на того, кого считала сгинувшим навсегда. Потом медленно повернулась к Хлое, смерила её с головы до пят, особо внимательно обведя глазами её округлившийся живот и, наконец, остановила взгляд на собаке, которая, почувствовав это, тут же подняла морду, оскалила клыки, и ещё неумело зарычала. В этот момент Камала вышла из ступора, набрала побольше воздуха и пулемётной очередью затараторила:
– Сантклауд! Не знаю, где ты пропадал и что у тебя с головой, раз тебе взбрело на ум вернуться, да ещё и не одному, где ты раздобыл этого запрещённого оглоеда и зачем притащил в наш дом? – Её голос стал даже ещё более визгливым, чем его помнил Клод. – И что, черт возьми, у него с хвостом… Ты что, живодёр несчастный, пытал животное? Где у него хвост, я тебя спрашиваю? Зачем ты его отрубил, садюга? Да ты хотя бы понимаешь, что тебе будет за такое?? – От возмущения и натуги её лицо покрылось тёмно-багровыми пятнами, а сама она принялась размахивать руками и корчить зверские гримасы.
Клод рассмеялся, немного натужно, но очень громко. Он давно мечтал это сделать.
– Хвост у щенка купирован, Камала, – сказал он, отсмеявшись, – это называется признак породы. Кстати, хорошо, что столкнулись. Помню, у тебя лежали ключ-карты от трёх пустующих квартир, а у нас в доме как раз новые жильцы – парни из спецотдела BPD. Как член Городского Совета я ходатайствовал о выделении жилья этим офицерам, сами они родом из Техаса, а в Бостоне будут жить здесь, заодно и за порядком присмотрят. В общем, будь вечером дома, они зайдут за ключами… И не заставляй их искать тебя или ждать, ага?
Камала как будто онемела, уменьшившись в размерах, и даже сделала шаг назад. Всё это было так неожиданно, что она даже кивнула в ответ вместо того, чтобы по старой памяти поставить на место зарвавшегося «снежка»… Что-то в нём изменилось, появилась какая-то внутренняя уверенность, да и его упоминание Городского Совета выглядело очень убедительно и совсем не походило на пустой блеф…
Клод, Хлоя и приплясывающий на всех четырёх лапах с высунутым языком непоседа Брем прошли в холл мимо неё. Она вжалась в стену, чтобы ненароком не задеть их в дверях. Уже у неработающих, давным-давно наглухо заколоченных от греха подальше лифтах, Клод обернулся и добавил:
– Надеюсь, в тех квартирах прибрано? Проследи за этим, окей? Это всё же входит в твои обязанности, как старшей по подъезду, так ведь, Кам?
Рослый белобрысый парень в чёрном комбезе, бронежилете с золотыми буквами BPD на груди и с открытой кобурой на поясе зашёл в лавку старого Лайама. Коротко звякнул колокольчик на двери. Скрипнула половица. За прилавком появился прихрамывающий хозяин.
– Мистер Лайам, – посетитель снял тёмные очки, обнажив глубоко посаженные серо-стальные глаза, – вам просили передать, что вы больше не должны никому ничего платить из уличных типов. – Его речь – медлительная и плавная – выдавала в нём уроженца Юго-Западных штатов. – Вот моя визитка и стикер на дверь вам, приклейте его на входную дверь, и никто из буйных чиканос или эль-негро к вам больше и не подумает сунуться, даже с корочками этого их «гражданского», – он выделил это слово ядовитым презрением, – патруля, в ином случае им придётся иметь дело с нами.
У старика затряслись руки, а в уголках глаз заблестели проступившие против его воли слёзы. Он собрался с силами, кое-как унял волнение и, с большим трудом всё же совладав с голосом, спросил:
– Сынок, кто ты?
– Офицер Ванбастен, сэр, спецотдел полиции Бостона. – Посетитель лихо приложил натянутую как струна ладонь к правой брови и, на миг зафиксировав её, резко опустил вниз, сцепил руки за спиной, после чего слегка перегнулся через прилавок к старческому уху с торчащим пучком седых волос и значительно тише добавил, – закон вернулся в город, мистер Лайам.
Морозное декабрьское утро разукрасило узорами стёкла веранды просторного бревенчатого дома, со всех сторон окружённого лесом. Ави поправил клетчатый плед на коленях и раскрыл свежий номер пухлого, благоухающего свежей полиграфией «Эбони». Этот журнал один из немногих, что продолжал выпускаться, в том числе, и на бумаге. Это стало вопросом статуса. Слово, отпечатанное, как в старину, на бумаге, по каким-то необъяснимым причинам до сих пор весило больше, было более влиятельным, убедительным, можно даже сказать фундаментальным, нежели электронные буквы в Сети, не имеющие физического отражения в офлайне. Ударным материалом этого выпуска стало «эксклюзивное» – по крайней мере, так было указано в анонсе на первой полосе, – интервью народной президентки Шаниквы Вилкенсон, чей резко очерченный, на античный манер, профиль украшал обложку этого номера. Наугад пролистав несколько страниц, Ави выхватил из обширного текста набранный крупным шрифтом абзац: