– Там на Косово… Там была жесть… – Иван на минуту замолчал, Диана не торопила. – Командиры приказывали, мы шли и делали. Наша группа стояла в Грачанице, прямо в монастыре, а работали мы по всему краю – Печ, Урошевац, Призрен… Мы называли это «шиптары отправились к турецкому султану»[75]. Но всё это по большей части осталось на дне и быстро поросло илом, да и, по правде говоря, кроме Турции до них дела по-настоящему никому и не было. А вот Брюссель очень возбудился на то, что происходило уже после – в Белграде и Нови-Саде… Полицейская операция «Сорняки». Мы даже вертолёты – старые французские «Газели» – в чёрный цвет выкрасили, ну чтобы соответствовать ожиданиям. Стадион «Партизан». Приземлялись прямо на поле, выгружали и на новый заход, за свеженькими. Всю ночь работали. К утру там человек триста скопилось, и вот эти-то фото потом кто-то и слил в Сеть, они все топы европейских медиа пробили… Собственно с этого всё и началось. Ну да, перепуганы они все были страшно, да и на коленях всю ночь простоять тоже было поди тяжеловато. В общем, кадры получились те ещё. Но и у нас к ним накопилось. Годами они нас грязью обливали. Все эти НКО, Б92, «Инсайдер», блоггеры. Говорящие головы на ниточках со змеиными языками… Некоторые наши вообще предлагали потерять их где-нибудь над Ядраном[76], но на Неманьиной[77] было принято более мудрое и рациональное решение, хотя совсем уж без инцидентов, конечно же, не обошлось. В итоге, часть этих упырей разослали экспресс-почтой по косовским и фрушко-горским монастырям, под присмотр братии на покаяние и исправление, а гроздь самых отпетых прямо с русской авиабазы под Нишем отправили в глухие старообрядческие деревни на Енисее – это река в Сибири – на вечное поселение. Конечно, в Европе поднялся дикий гвалт, который не мог остаться без последствий, ну вот из-за этого и пришлось уехать. Крайне поспешно. Подразделение тогда по-тихому распустили – Сербия вынуждена была уступить их коллективному нажиму и чем-то поступиться. Но нужно было и персонально кого-то ритуально наказать, сделать крайним. Молодой лейтенант с русскими корнями очень для этого подходил. Не я один, конечно, попал под удар, но писали больше всего именно обо мне. Рус из «Црвеных береток» то, рус из «Црвеных береток» это… Ты бы видела, как менялись лица соседей… Они знали меня с детства и вчера ещё гордились мной, а сегодня узнали всю «правду» из газет и в лучшем случае смотрели сквозь меня. Вот тогда я понял, насколько пластилиновыми являются большинство из людей. Хорошо хоть отца заранее предупредили друзья из ДБ[78] и дали мне возможность удрать в Москву, а некоторым пришлось и в Гаагском трибунале побывать, тогда он ещё существовал…
Диана погладила его по руке:
– Ещё я хотела сказать, на всякий случай… Всё это останется…
Она не договорила. Он положил указательный палец ей на губы:
– Не сомневаюсь. Я верю тебе. Не знаю, что я делаю тут на чужой войне, но знаю, что тебе я верю, Диана «Флеш» Миланкович. Это я знаю точно.
– Нет чужих войн, Иване, – Диана неторопливо перебирала узелки на ярко красной броянице у него на запястье.
– У меня в голове она и так идёт постоянно. Любой вызов, даже простой обгон на дороге, я воспринимаю, как боевые действия, как нападение. Я крепко держу себя в руках, да, ни разу не терял контроля, да, но в человеке-то все эти сценарии постоянно возникают, крутятся и реализуются. И днём, и во сне. Такой постоянный фон. Профессиональная деформация, выгорание и всё такое, ага.
– А как ты воспринимаешь меня? – Диана взяла его ладонями за щёки и заглянула в глаза. Она не отводила взгляд и не моргала.
Когда сумерки накрыли поляну, следы пикника были тщательно убраны, а Иван и Диана были готовы тронуться в обратный путь, она спрсила, надевая шлем:
– Иване, один вопрос, – он с готовностью кивнул, – только обещай, что ответишь честно, – сказано это было предельно серьёзным тоном, но крошечные бесенята, что мелькнули в зрачках, выдавали её с головой.
– Обещаю, обещаю… – Он снимал «Волка» с подножки.
– Ты что, правда, смотрел «Спанч Боба»?
Его хохот разнёсся по лесу, распугивая птиц и мелких зверушек.