— Узнать, в какой ты форме.
— Имеется нужда в профессионале?
— Пока нет, — успокоил его Смирнов. — Ты почему из МУРа ушел?
— Я не ушел. Меня вышибли.
— Что — с шумом, с треском, с приказами по МВД? — удивился Смирнов.
— Да нет. Тихо давили. И додавили. Пришлось хлопнуть дверью. Вы ведь наверняка знаете, как это делается. Сами начальником были.
— Леонид Махов? — догадался Смирнов.
— И он тоже. А ведь вроде по корешам были.
— Причина?
— Вы, — легко назвал причину Сырцов. — И вся та прошлогодняя история. По вашей подаче я полез дальше, чем надо было.
— Кому надо было?
— А вы не знаете?
— Ну, а сейчас, после августа, не пытался возвратиться?
— Не имею желания. Мне и так хорошо.
— Телок пасти? — полюбопытствовал Смирнов.
— Коров, — поправил Сырцов и спросил напрямик: — Вы что — вели меня сегодня?
— Весь день.
— Ишь ты! — восхитился Сырцов. — А я и не трёхнулся. Вот что значит школа!
— В частном агентстве каком-нибудь служишь или так — вольный стрелок?
— Без вывески. По рекомендациям.
— А рекомендует кто? Бывшие твои клиенты?
Сидели, мирно беседовали, глядя друг на друга. Невеселыми глазами Смирнов, нехорошими — Сырцов.
— Какого черта вы меня цепляете? Александр Иванович?
— Я не цепляю, Жора, ей-Богу, не цепляю. Мне по свежаку все это интересно до чрезвычайности. — Ты что — сейчас для мужа компру на жену собираешь?
— Я исподним не занимаюсь. Охрана. Какая-то шпана намекнула ему, что они запросто могут похитить его драгоценную половину.
— Не любишь и его, — понял Смирнов. — Кто он?
— Воротила. Банк, биржа, акционерное совместное предприятие.
— Сергей Сергеевич Горошкин, — вспомнил Смирнов. — А я его зав. отделом помню.
— А какое это имеет значение?
— Никакого, Жора. И сколько он тебе платит?
— На две бутылки водки «Распутин» в день. И расходы.
— Пятьсот в день, значит. Чуть больше моей месячной пенсии, — проявил осведомленность о ценах в коммерческих магазинах Смирнов. — Неплохо для начала.
— Вообще неплохо, — поправил его Сырцов.
— Вообще, конечно, неплохо. Только почему тебе нехорошо?
— Все-таки, зачем вы ко мне пришли, Александр Иванович?
Смирнов, тяжело опираясь на палку, поднялся. Эхом отозвался:
— Вот и я думаю — зачем?
В дверях остановившись, еще раз осмотрел сырцовскую квартиру.
— Тебе сколько сейчас, Жора?
— Двадцать девять. А что?
— Я до тридцати пяти с мамой в одной комнате жил. В бараке.
Не нравился нынче Сырцову отставной полковник. Сильно раздражал.
— А первобытные люди в пещерах жили. В одной — всем племенем.
— И без удобств, — дополнил картинку доисторической жизни Смирнов. И в последний раз осмотрев — не сырцовскую квартиру, а самого Сырцова, — резюмировал печально: — Говенно ты живешь, Жора.
Кивнув только, сам открыл дверь и удалился.
Десятый час всего, а Москва пуста. Еще тепло, еще начало сентября, еще гулять по улицам да любоваться, как в сумерках светятся желто-зеленые деревья, а Москва пуста. Конечно, может, район такой — проспект Вернадского — с бессмысленными просторами меж фаллических сооружений кагебистских институтов, с предуниверситетским парком, с лужайками вокруг цирка и детского музыкального театра, но Комсомольский, но Остоженка… Длинноногая «Нива», ведомая Смирновым, свернула в переулок и покатила вниз, к Москве-реке, не докатила, остановилась у презентабельного доходного дома.
Бордовую дверь с фирменным антикварным звонком «Прошу крутить» распахнул хозяин, известный телевизионный обозреватель Спиридонов, собственной персоной. Обозреватель гневно обозрел Смирнова и проревел:
— Ты где шляешься? Ни к обеду, ни к ужину, а у меня к тебе срочные дела, не терпящие никаких отлагательств.
— Не терпящие никаких отлагательств, — ернически повторил Смирнов, входя в прихожую. — Красиво говоришь. Как государственный человек.
Спиридонов был на коне. С полгода тому назад он демонстративно ушел с Центрального телевидения, и те знаменитые три августовских дня решительно пребывал в Белом доме, делая на свой страх и риск репортажный фильм о путче. После ликвидации путча фильм этот несколько раз гоняли по всем программам, чем Спиридонов тихо, но заметно гордился. Смирнов в связи с этим регулярно доставал его подначками.
— Не надоело? — обидевшись, как дитя, горько спросил Спиридонов.
— Нет еще пока, — признался Смирнов и прошел в холл. — Пожрать дадите? — А то я тут в одном месте голого чаю надулся, в животе водичка переливается и почему-то бурчит, а выпить так хочется!
— Умывайся и сиди жди, — донеслось из кухни звучное хозяйкино контральто, сопровождаемое легким звоном кастрюль и сковородок. Варвара готовила мужикам выпить и закусить.
Умылся и сел ждать. Прикрыл глаза и расслабился, чувствуя себя как в раю. То был его второй дом. Спиридоновский дом во всех его ипостасях. Пятьдесят с большим гаком лет тому назад подростком, влюбленным в сестру Спиридонова-младшего, вошел он в этот дом и стал вторым сыном Спиридонову-старшему. Иван Палыч, Иван Палыч, простая и сильная душа!
— Санька, к столу! — рявкнул над ухом Спиридонов-младший.
Ухнула вниз от страха диафрагма, и Смирнов в ужасе растопырил глаза. Закемарил все-таки невзначай, старость — не радость.
