К лежащему гражданину подошли двое в черных кожаных куртках, в черных широких модных брюках, в черных штиблетах. Один стоял и, лениво поворачивал голову, через непонятные очки осматривал окрестности, а другой склонился — нет, не над гражданином — над портфелем. Повозился немного, открыл, заглянул, вытащил какую-то бумагу, пробежал глазами, удовлетворенно покивал, вернул ее на место, закрыл портфель, поднялся и коротко, приблатненно свистнул.
В доме погасли единственно светившиеся три окна, и вскорости к двум подошел третий, точно такой же, неся нечто на плече.
Шакалы, шакалы сбежались на мертвечину! А если шакалов негромко, всех троих, и с портфелем подальше? Но что в портфеле? А если шакалов не трое, а больше? И все-таки, хотя он формально не числится в их конторе, но регулярно работает на них. Да и аванс получен, неплохой аванс, а завтра полный расчет и, судя по договору, царский расчет. Нет, никогда не следует на ходу менять профессию. Трое в черном положили гражданина в сером на камуфлированное полотнище, ловко закатали его, превратив в сардельку, и, подхватив два конца, поволокли по траве к воротам, на выход.
Там, метрах в двухстах от его сосны уже заработал автомобильный мотор. Мортусы эти действовали четко, как на правительственных похоронах.
Больше уже ничего не будет. Стрелок отделил оптический прицел от ствола, сложил приклад, отвинтил глушитель, проверил патронник и все по порядку уложил в специальный кейс.
До места, где он оставил свой «Жигуленок» было километра полтора. Он прошел их минут за пятнадцать — торопился. Уселся за руль, включил зажигание. До головокружения хотелось пива, много пива, хорошего пива, заграничного баночного пива «Туборг», чтобы как можно скорее заполнить пустоту, образовавшуюся в нем.
И он помчался в Москву.
— В общем, я думаю, они вскорости меня убьют, — завершил оптимистической концовкой свой рассказ постоянно теперь задумчивый Сырцов. Смирнов на погребальную эту оду не отреагировал никак. Выплюнул горьковатый по осени черенок липового листика, который во время сырцовского рассказа жевал, спросил без особого интереса:
— Все?
— Вроде все, — также вяло подтвердил Сырцов.
Сюда, на скамейку посреди аллеи Девичьего поля, они попали стараниями Сырцова, который, припарковав еще пользуемую им «семерку» у клуба «Каучук», уверенно вывел Смирнова в этот во все стороны отлично просматривающийся прострел среди редких деревьев. Очень хотелось Сырцову поговорить, в принципе, а в частности — попугать старшего товарища, попугать себя, попугаться вместе. Все уже проделал, а бессердечный старший товарищ не пугался за него, не пугался за себя, вообще не пугался. Не хотел.
— Профессионально рассказал, как под протокол, — одобрил повествование Смирнов. — И финал, как вариант, вполне возможен. Только, что ты хочешь от меня, Жора?
— Ничего. Просто выговориться хотелось. — Сырцов высоким каблуком вертел в твердой земле темный кружок. — И вдруг так оказалось, что, кроме как вам, рассказать-то все про это и некому.
— Одна из твоих возможностей спастись: круговая оборона. — Смирнов к темному кружку камышовой тростью пририсовал сопло, из которого винтом (тоже изобразил) как бы шел пороховой дым. Создал, значит, готовую взорваться старинную гранату. — Но для круговой обороны необходимы эффективные средства защиты. Кое-что у тебя есть. Давай считать. Первое и самое важное: Демидов в числе тех, кто вел дознание. Через него можно и почву прощупать там у них, можно и упреждающий удар нанести кое-какими уликами. Второе: весьма для дела перспективные связи покойной дамочки. По ним пройтись, особенно по тем, где дом на набережной, — одно удовольствие. Третье: два полароида у неутешной вдовы. Я представляю, как они суетились, ища первый, как срочно готовили второй… Кстати, Жора, дай-ка мне его посмотреть.
— А чего там смотреть. Записка, как записка. — Сырцов порылся во внутреннем кармане своего рэкетирского кожана и протянул Смирнову картонку полароидного снимка.
— Не скажи, Жора, ой, не скажи, мент ты мой незамысловатый! — Смирнов, смакуя, трагическим голосом зачитал: — «Настоящая моя жизнь кончилась, поэтому кончаю жизнь по-настоящему». Поэтом, я бы сказал, лирическим поэтом, оказывается, был ушедший от нас Сергей Сергеевич Горошкин. Но ведь как скрывал свой дар! Помню, он по партийной линии все больше матом подвигал нас на великие милицейские свершения, а на самом деле душа-то какая, какая душа!
— Дерьмо собачье он был и хам — начальничек совковый, а не поэт, — мрачно не согласился Сырцов.
