Познакомились и, гуляючи, пошли по осеннему Чистопрудному бульвару. Молча шли, пока не выдержал Игорь Дмитриевич.
— Александр Иванович, я так и не понял из нашего телефонного разговора, для чего столь спешно необходима эта наша встреча втроем.
— Присядем где-нибудь в укромном месте, и я подробно расскажу вам и Витольду Германовичу… я правильно запомнил ваше имя-отчество? — перебив сам себя, осведомился у джентльмена Смирнов и, получив утвердительный кивок, продолжил: — Зачем мне понадобилась экстренная встреча с вами.
Игорь Дмитриевич при первой встрече со Смирновым убедился в его ослином упрямстве и за бесперспективностью разговор прекратил. Витольд же Германович просто принял правила игры. Коль о цели экстренной встречи можно говорить только в укромном месте, то надо следовать в это место.
Лучшее время Чистых прудов — ранняя осень. Лучшее время для посещения Чистых прудов — где-то у трех пополудни. Нежаркое, но растлевающе размаривающее солнце сквозь уже поредевшую листву вершило свое коварное дело: редкие московские бездельники, попадавшиеся навстречу, не шли, не брели даже — расслабленно плелись в экстатической и самоуглубленной томности.
Пути Смирнова и Зверева никогда не пересекались: и тот, и другой, увидев друг друга, сразу поняли это. Тем откровеннее был взаимный интерес — они, не скрываясь, рассматривали друг друга.
— Я о вас, Александр Иванович, премного наслышан, — с эдакою изысканной старомодностью завел беседу джентльмен Зверев. Экстренной встречи тема этой беседы не касалась, значит, можно.
— Стукачи нашептывали? — Поморгав, простодушно поинтересовался Смирнов.
— Экий же вы… — Витольд Германович чуть запаузил, чтобы подобрать точное, но не очень обидное слово, — неудобный в беседе человек.
— И не только в беседе, — заверил Александр Иванович, но собачьим своим нюхом учуяв ненужное хвастовство этих слов, мигом перевернулся и стал по отношению к себе грустным и ироничным: — Как всякий пенсионер, я — лишний на просторах родины чудесной. Лишний, естественно, мешает, а мешающий человек всем неудобен, как провинциал с мешком арбузов в Московском метро в часы пик.
Все понял Витольд Германович, — умный, подлец, — усмехнулся мягко и заметил еще мягче, хотя и с укором:
— Самоуничижение суть гордыня, Александр Иванович. А для нас, православных, нет греха страшней гордыни.
— Для нас, православных, самые страшные грехи — воровство да лень. А гордыня… Это не грех, это национальная черта. Мы всем гордимся: самодержавием, империей, развалом империи, коммунизмом, борьбой с коммунизмом, шовинизмом, интернационализмом, широтой души, неуменьем жить, уменьем пить, неприхотливостью, привередливостью… Иной выдавит из себя кучу дерьма в сортире и то гордится: никто, мол, в мире такой кучи сделать не может, окромя русского человека.
— Ох, и не любите вы свой народ, Александр Иванович! — почти любя Смирнова за эту нелюбовь, восхитился Зверев.
— Я, Витольд Германович, — с нажимом произнес нерусское имя-отчество Смирнов, — не русский народ не люблю, а правителей его пятисотлетних, начиная с психопата Грозного, кончая маразматиком Брежневым, которые приучили мой народ соборно, как любят выражаться холуи — пииты этого пятисотлетия, проще — стадно, гордиться, раздуваясь от национальной исключительности, а по одиночке ощущать себя ничтожнее и несчастнее любого, кто прибыл из-за кордона и не говорит по-русски.
— Дальнейших, после Брежнева, называть опасаетесь? — Витольд Германович хотел отыграться за «Витольда Германовича».
— После Брежнева, кроме идиотского путча, пока и не было ничего, — не задумываясь, легко отпарировал Смирнов.
Не заметя как, они прошли пруд и вышли к Стасовской гостинице (индийский ресторан, как всегда, ремонтировали, поэтому он просто не был взят в расчет).
— Где ваше укромное местечко? — напомнил о себе Игорь Дмитриевич.
Не ответив, Смирнов, сильнее обычного хромая на брусчатке, пересек трамвайные пути и вышел на тротуар. Игорь Дмитриевич и Витольд Германович — за ним. Игорь Дмитриевич был прилипчив, как комар:
— Так где же?
Смирнов взмахом палки очертил некий магический эллипс, охватывающий все двухэтажье по ту сторону трамвайных рельсов и вспомнил ностальгически:
— Вот тут во времена моей молодости укромных местечек было — не счесть!
И пошел себе дальше — на Маросейку. Свернул за угол. У цветочного магазинчика пересекли, нарушая, проезжую часть и уткнулись в рыбное кафе. Смирнов ласково объяснил:
— Когда оно только открылось, мы его кафе «На дне» звали. Короткое время здесь было хорошо.
— Сюда? — поинтересовался нетерпеливый Игорь Дмитриевич.
— А сейчас здесь отвратительно. — Завершил свою информацию о рыбном кафе Смирнов и, пройдя еще метров двадцать, оповестил о конце пути: — Вот сюда!
Хорошая деревянная дверь с неряшливыми металлическими цацками скрывала за собой лестницу необычайной узости и крутизны. Они долго карабкались вверх — она еще и высока была, пока не достигли гардеробной, где жуликоватый (по первому впечатлению) метрдотель почему-то потребовал с каждого по пятерке и только после этого ввел в зал.
