День, когда Бога не стало полностью

В три часа Женя затосковал по гаражу Макса. Обычно в это время, если не был на выезде, он устраивал дикие пляски. Именно в три часа его невыносимо клонило в сон, поэтому он выкручивал громкость и начинал танцевать. По-пацански, кривляясь и стесняясь. От этого все сразу бодрились. Вован иногда присоединялся, и тогда Женя жалел, что у него нет камеры, чтобы запечатлеть эти моменты. Сейчас особенно.

– Делом лучше займись, – послышался крик из домика. – Шатаешься тут…

– Это я шатаюсь? – отвечал Киря. – Ты на себя посмотри! Мать довел уже…

– Пшел отсюда!

Киря вышел и хлопнул дверью так, что стекла задрожали. Никто из ребят не обратил внимания, будто это было чем-то самым обычным. Сварка ни на секунду не прекращала трещать, пила по металлу не останавливалась, шумы производились с регулярностью. Женя поспешил вернуться к своей шкурке.

– Есть курить? – спросил Киря у Пашка, который что-то варил.

Тот отложил сварочный аппарат, стянул маску, достал из нагрудного кармана пачку и протянул Кире.

– Дай прикурить.

Пашок включил сварку. Киря, сощурясь, протянул сигарету к искре.

– Он с утра? – Киря затянулся и кивнул на домик.

– Угу.

– Есть штукарь взаймы?

Пашок пошарил в карманах:

– Семьсот.

– Пойдет.

Киря сунул деньги в карман, докурил и вышел. Женя с тоской подумал о том, что в гараже у Макса ни у кого таких денег в карманах не водится. И постарался отвлечь себя мыслями о предстоящем вечере, когда у него будут шелестеть в кармане собственные купюры.

Ничего интересного больше не происходило до вечера. Приходили и уходили люди. Приезжали и уезжали машины. Работа делалась, и ни на минуту в мастерской не становилось тише.

Когда солнце покраснело, пришел Валентин. В прихожую по одному стали заходить и выходить. Получали зарплату. Кто-то сразу уходил, кто-то продолжал прерванную работу. Но ощущения окончания дня не было. Женя знал, что ему еще к Ангелине Васильевне к десяти часам, поэтому, получив свой гонорар, триста рублей как новичку, продолжал свое скучное дело.

В десять часов Женя позвонил в звонок, боясь встретиться с Мариной. Наверняка она дома. Но открыла ему опять Ангелина Васильевна. Вернее, она крикнула, чтобы заходил. Пес снова лаял на своей цепи.

Ангелина Васильевна процеживала через марлю молоко. Женя подумал о контрасте. Но недолго.

– Хочешь парного?

Она протянула ему железную кружку, Женя глотнул.

– Пей! В магазине такого не купишь.

Женя допил, но для себя решил, что больше никогда не будет пить парное молоко.

Ангелина Васильевна закончила разливать молоко по банкам и пригласила Женю в маленькую комнату без окон. В ней было жарко. Женя проверил, как учил Бут. Прибор показал семьдесят пять. Желудок сжался, молоко попросилось обратно.

Двор освещали только свет лампочки над столом с молоком и окно кухни. Быстрым взглядом Женя определил, что в доме никого. Он выдохнул и спокойно направился к калитке, Ангелина Васильевна не стала его провожать, осталась в своей «мастерской».

Правой рукой он держал две бутыли, и ладонь больно резало. Чтобы открыть калитку, он извернулся. Но не успел толкнуть, как в нее вошла Марина. Не вошла, а ворвалась и, кажется, не удивилась, увидев Женю. Она безучастно окинула его взглядом. Женя поздоровался. Что еще оставалось делать? Хотя вся ситуация теперь ему казалась комичной и ему вдруг захотелось поговорить с ней, посмеяться вместе, выдержать ее прокалывающий взгляд. Все эти мысли пронеслись в его голове так быстро, что сердце туго застучало. Он уже приготовился поставить бутыли на землю, но Марина прошла мимо, задев его плечом. Специально, конечно.

– Твой друг – урод, – сказала она, не оборачиваясь. – И ты урод.

Это прозвучало так неожиданно, что Женя секунду стоял и смотрел, как твердое тело исчезает в темноте двора. Собака приветливо залаяла, но быстро смолкла. Женя вышел и очень тихо закрыл за собой калитку. О Саше он не хотел думать. Он знал, что Марина права. Что его действительно беспокоило, так это то, что уродом оказался и он сам. За все время он ни разу серьезно об этом не думал. Неужели он поступил так же, как и Саша? Как конченый.

Руки оттягивались к земле и болели. Женя злился. Сначала на себя за то, что даже не задумался, что сделал ей больно. А потом и на нее за то, что заставила его так поступить. «Сама виновата, – думал Женя, тяжело шагая и спотыкаясь на этой дурацкой дороге этой дурацкой улицы. – Нечего быть такой. Какой такой? Жесткой, холодной, отстраненной. О чем с ней разговаривать? И почему я вообще должен был с ней о чем-то разговаривать. Почему нельзя как с Леной, с которой просто и понятно?»