Кто-то снова вскинул вверх знамя. Раненых уволокла полиция, за остальными демонстрантами гнались конные. Рабочие в беспорядке пробивались мимо здания Офицерского собрания во дворы, на Лайсвес-аллею. Стоявшие на лестнице дамы, расхрабрившись после решительных действий полиции, истерически завизжали:
— Большевики! Большевики! В тюрьму их!
Пятрас стоял, прислонившись к колонне. Злым, насмешливым взглядом он смотрел на толпу, отступающую перед натиском полицейского резерва. О чем он думал? Трудно сказать. Наверное, в первый раз в жизни он всей душой почувствовал, что старый мир, в котором он до сих пор жил, рушится, и если сегодня полицейским еще удалось разогнать рабочих, то завтра они пройдут по этой же улице победителями. Вдруг глаза его встретились со взглядом сестры. Эляна шла по тротуару. Пятрас посмотрел прямо в ее глаза, и были в этом взгляде вся его ненависть к тому, что происходило, все страдание долгих дней, когда он бессмысленно ждал развязки, все предчувствие собственной обреченности. Взгляды скрестились только на мгновение, но он увидел в глазах сестры презрение к нему и ко всему тому миру, в котором он жил. Эляна прошла под самой лестницей, и тут Пятрас увидел, что узкая струйка течет по ее виску. Ему захотелось взять сестру под руку, платком утереть ее окровавленное лицо. Неужели это она, наша маленькая Элянуте? Куда она идет? Что ей здесь нужно? Но ноги его словно приросли к гранитным ступеням Собрания, а она прошла, даже не кивнув ему.
Давно кончилось обеденное время, но Пятрас не спешил есть. Он перекусил в обыкновенной столовой, где, обсуждая события дня, за столиками толпились мелкие чиновники, шоферы, студенты, — некоторые, уже совсем не стесняясь, откровенно издевались над Сметоной, его министрами, «буржуями». Шли слухи, что Красная Армия скоро будет в Каунасе.
…Июньский день был на редкость хорош. Под вечер на улицах появлялось все больше и больше людей. Девушки в лучших платьях, парни в праздничных костюмах разгуливали по Лайсвес-аллее. Няни катали в колясках детей. Солнце уже не припекало, и деревья очнулись после дневной жары. Даже в центр города проникало прохладное дыхание Немана.
В такой вечер в Каунасе появились первые советские танки.
Они ехали по улицам медленно, один за другим, очень большие. Из открытых люков смотрели советские танкисты в кожаных шлемах. Их покрывала дорожная пыль, и только глаза сверкали на коричневых, опаленных солнцем лицах. Танки грохотали по асфальту улиц. Издали казалось, что идет непрерывная гроза. По улицам плыл запах бензина.
Таких больших танков каунасцы еще никогда не видели. По шоссе через Верхнюю Фреду и даже по городу иногда мчались танкетки, особенно когда назревала забастовка или рабочие демонстрации. Но то были игрушки по сравнению с этими стальными громадами.
Как только танки остановились в тени собора, их со всех сторон окружила большая толпа. Танкисты стояли в своих машинах и отдавали честь собравшимся или просто махали руками.
— Привет рабочим Литвы от бойцов Красной Армии! — вдруг крикнул один танкист.
— Валио Красной Армии!
— Валио Советскому Союзу!
— Да здравствует партия большевиков!
— Валио Сталину! — звенела площадь, и крик катился по соседним улицам.
В толпе Пятрас снова увидел сестру. Она стояла недалеко от танка. Голова была обвязана белым платком, на виске алело небольшое пятно. Теперь Эляна вся раскраснелась, ее глаза сверкали, как никогда, и она, зачерпнув кружкой воды из ведра, которое держала женщина в темном платке, подала напиться танкисту. Танкист выпил до дна и, наверное, попросил еще, потому что Пятрас видел, как Эляна, улыбаясь и что-то говоря, во второй раз подняла к нему кружку. Напившись, танкист тыльной стороной ладони вытер губы, и Пятрас услышал, как он сказал:
— Спасибо, девушка!
Теперь Пятрасу было все равно.
Пятрас почувствовал еще большее презрение к сестре: «Ага, пытаешься корчить пролетарку? Что ж, бог в помощь!» Он отвернулся и пошел обратно по Лайсвес-аллее.
Но от событий никуда нельзя было спрятаться.
Проходя мимо Банка кооперации, Пятрас заметил, как со второго этажа упал на тротуар портрет. Звякнуло стекло, раскололась рама, и Пятрас увидел на земле лицо того человека, который долгие годы правил Литвой, портрет которого обязательно висел в каждом учреждении, в школе, в квартире каждого патриота. Теперь толпа шагала по нему, как по ненужному хламу. «Да, — подумал Карейва, — настало время, когда будет растоптано все, что для нас свято». Когда-то он был офицером. Увидев оскорбление главы государства, он должен выхватить саблю или револьвер и наказать нахала. Но теперь… Ведь эти толпы людей, которые все смелее выходят из переулков, приветствуя армию той страны, — это самое большое оскорбление каждому, кто создавал и поддерживал порядок, существовавший свыше двадцати лет, порядок, который боролся со всем, что только шло с востока. И Пятрас понял свое бессилие, бессилие всего строя, который он поддерживал. Этот строй уходил из жизни, сжав в карманах кулаки. Он даже не смел эти кулаки показывать.