Но она боится даже подойти к столу, и я показываю ей, как надо лечь грудью на Кельта, как прижать его к поверхности стола. А то ведь он может нечаянно дёрнуться и сломать иголку.
Кельт думает, наверно, почему мы медлим? Кололи бы уже, раз собрались. Наконец иголка входит в мышцу, и он снова коротко ругается, и Галя спрашивает:
– Я отпущу его – он не укусит сразу?
И я отвечаю ей: «Уг!» – на языке Кельта. Это я ругаюсь. Странное дело, когда проводишь с собаками целые дни, не замечаешь, как они выговаривают слова. Главное – ты их понимаешь. Ну конечно, у них другой язык. И выглядят они не так, как мы. Но какая разница? Ты забываешь, что ты не среди людей.
Новенькая всюду таскает за мной ведро – от того угла, где напротив друг друга в вольерах сидят Альма и Пончик. А я только зачерпываю корм из ведра и насыпаю в миски.
Она замирает, когда видит, как Веник и Дизель в вольерах друг напротив друга вскидываются одинаково и оба поднимаются на задние лапы. Их только сейчас и разглядишь как следует – рыжего в белых пятнах, мохнатого, длинномордого Веника и гладкошёрстного, плотного, чёрного Дизеля.
Я вижу в её лице недоумение, усмешку и сразу же – как будто понимание чего-то. Будто ей знакомы уже и Дизель, и Веник.
Но я не успеваю спросить, видела ли она их раньше – за спиной у меня решётка гремит. А это Лютра её раскачивает, прыгает на неё – кажется, вот-вот и разобьётся о металлическую сетку.
Новенькая боится войти к ней. А Лютре только и надо, что её обнюхать и облизать лицо.
Многие боятся Лютру. Но ничего, Галя привыкнет. Молодая. Дядя Юра сказал про неё так – «молодая». Хотя сразу понятно, что она старше меня. И она в колледже учится, не в школе. Но это всё равно.
Мы с мамой – «старички», а Галя – «молодая». Нам уже дали обучать стажёрку! Как хорошо, когда с тобой работает стажёрка! К маминому приходу мы успеваем с ней убрать во всех вольерах и в клетках в домике.
Я даже успеваю показать ей, как далеко видна дорога, если заберёшься на мусорную кучу на второй территории.
Мама сразу начинает резать мясо. Тут в дверь звонят, и я бегу встречать гостей. И мне совсем не жаль, что уже десять часов и я должна буду отвечать на чьи-нибудь вопросы да ещё и таскаться по двору с нашей громоздкой копилкой.
Нет уж, сейчас я Галю буду учить, как у нас встречают посетителей!
– Хочешь зарплату получать? – спрашиваю я у неё.
Она отвечает испуганно:
– Мне же хозяйка сказала – первое время без зарплаты…
Люди просовывают в копилку свои купюры. Снежок позволяет всем погладить себя. Сарама и Даймон – огромные, рыжие, издали очень похожие – не глядя ни на кого, носятся по белому снегу.
Даймон у нас на передержке, хозяйка прилетит с юга и заберёт его, а у Сарамы никаких хозяев нет. Но можно подумать, что они с Даймоном вместе выросли, – уж до того они согласно играют, если их выпускаешь вместе. Они и прыгают друг другу на спины, и кусают друг дружку, но при этом видно, что каждый старается, чтобы другому не было больно. Бывает, они разом останавливаются и начинают жадно есть снег – обоим захотелось пить. Сарама оглядывается на Даймона: ты всё, мол? – и только по какому-то его неуловимому знаку снова кидается к нему.
Я думаю: они же – как брат и сестра! Хотя у Даймона вполне благополучная жизнь. За него можно быть спокойной.
А у Сарамы – ещё мало ли, всё как сложится. Вдруг Янину с собаками и впрямь отсюда выселят, как говорили Нина с Тоней?
Будет Сарама опять бездомной, станет жить в промзоне, возле мастерских.
Или её кто-нибудь успеет забрать домой? Вдруг она сегодня понравится кому-то, или завтра?
Но кому?
Будет ли это добрый человек?
Полная неизвестность.
Эти две собаки – вроде как мы с моей подружкой Катькой, думаю я. У Катьки всё хорошо, а у меня – мало ли, что ещё будет? Вдруг мама надумает вернуться с нами к отцу? Бабушка же говорила ей: «Вдруг у вас наладится?» Кто её просил так говорить? Мы только пришли домой с мороза, набегавшись в приюте за день… Всё хорошо, уютно. А она влезает к нам с мамой…
Тут вдруг я понимаю, что у меня есть бабушка и мама. Я всё-таки – не как Сарама. Сарама – это как девчонка, у которой нет родителей. И они с Даймоном играют – как если бы я играла с кем-то, у кого нет ни отца, ни матери. Кто жил бы в детском доме.
Но у меня нет таких знакомых. Странно, что мне вообще в голову пришло такое – про сирот. Наверно, я смотрела про детский дом в каком-то фильме, а в каком, забыла.
А может быть…
А может, это я могла быть как Сарама! Ведь моя мама могла бы умереть два года назад, когда на голове у неё не было волос.
Мне хочется побежать к ней сию же секунду – в домик, где она мелко-мелко режет мясо, – и обнять её и убедиться, что она есть, что я не как Сарама. Но снова звонят – и надо открывать калитку новым гостям.
