И после я всё глядела на Янину, стараясь понять, ждёт она или не ждёт, что кто-нибудь придёт выгонять её вместе с собаками с территории приюта. Мне представлялось, как Янина бредёт со всей сворой собак по промышленной зоне, куда-нибудь подальше от дороги, к каким-то старым мастерским, надеясь там устроиться в заброшенном вагончике. Как я когда-то хотела жить в теплице.
Но Янина была всегда весёлой и говорила, что скоро построит новый блок, с тёплыми вольерами, чтобы нам чаще сдавали собак на передержку. У нас будет настоящий собачий санаторий! И тогда она поднимет цены. А потом она сможет купить такой вагончик, и в нём будет кабинет ветеринара… И что она выгнала бы всех нас, служителей, – на нас уходят деньги. Но с волонтёров же не спросишь, если они плохо сделали работу. И если ничего вообще не делали, а только играли с собаками и пили чай. Поэтому ей приходится терпеть нас. Так объясняла мне Янина.
– А я тебя терплю, – говорю я ей вслух, когда иду по пустой дороге. – Думаешь, мне очень нравится тебя терпеть?
В потёмках у калитки меня кто-то ждёт. Подпрыгивает на месте, приседает и хлопает себя руками по коленкам. А когда я подбегаю ближе, я узнаю вчерашнюю девушку Галю, которая передумала у нас стажироваться. Она уже намёрзлась, и она кидается ко мне и говорит:
– Я буду! Я хочу работать у вас с мамой!
Как будто мы хозяева.
Я спрашиваю:
– Ты же не захотела клетки мыть? Ты раньше думала, что мы только играем!
И она снова говорит:
– Я всё, всё буду! Куда в нашем городе ещё пойдёшь?
Она не позвонила в калитку – может, не знала, что внутри есть сторож, дядя Юра. А может, думала, что её всё равно не пустят.
Мы входим во двор. Я говорю:
– Сначала мы их кормим завтраком. Удобней начинать с того угла – вон, видишь, где сидит тёмно-серая собака? Это Пончик. – Показываю ей, как будто его в потёмках можно отсюда разглядеть. – А дальше мы обходим все вольеры с кормом. Не только здесь, вон за тем забором тоже есть вольеры, вторая территория. Там тоже кормишь, да… А после кормёжки все гуляют. Конечно, выпускаешь не всех сразу, а кого с кем можно. А сама ты в это время лопату в руки – и вперёд, чистить у них в вольерах!
Дядя Юра появляется вдруг рядом с нами и хлопает меня по плечу:
– Всё верно ты говоришь, Валька! Так держать, командуй! Не всё же ломом махать, должны быть и на твою долю стажёрки, молодые! Ты, главное, тон держи!
А после наклоняется немного ко мне и говорит уже совершенно другим голосом:
– Кельт совсем квёлый стал. Нет аппетита, голову еле поднимает. Хозяйке я звонил – она велела опять колоть уколы, антибиотики. Я, говорит, сама Татьяне позвоню, распоряжусь… Маме твоей, значит.
Он произносит это с мягкой улыбкой. Кажется, он и впрямь любит мою маму. Ему жаль, что он сейчас идёт домой, а маме придётся делать укол огромному псу – Кельту. Мы с новенькой подержим его вдвоём, конечно. Но всё равно – мало ли, чего от него ждать.
– Мама ведь колола его уже раньше? – спрашивает он у меня виновато.
Я киваю:
– Колола, да.
И иду вслед за ним по двору, чтобы закрыть изнутри калитку. Галя догоняет меня возле забора и спрашивает тревожно:
– А ваши собаки не кусаются?
– Нет, – отвечаю я, – никто здесь не кусается.
И тогда она снова спрашивает:
– А почему?
– Что – почему? Почему не кусаются?
Я растерялась. А это совсем не дело. Мне же надо тон держать. Надо командовать новенькой, чтоб она сразу поняла, что люди здесь работают. Играть с собачками, как волонтёрше, ей никто не даст.
Я быстро говорю ей:
– Сейчас мы с тобой сделаем Кельту укол.
Когда мы с мамой стажировались, Янина учила меня, как набирать в шприц растворитель, а потом прокалывать иголкой крышечку флакона и как смотреть, чтоб не было в шприце пузырьков.
Мама-то давно делает уколы нам, если мы болеем. Значит, и я смогу сама, без мамы. Она сейчас дома варит борщ. И делает рагу. А это даже вкусней, чем макароны с фаршем.
Придёт сюда, а Кельта колоть уже не надо. А следующий раз ещё не скоро – только вечером.
Пока у нас нет особого вагончика, Янина устраивает больных в том закутке, где её стол стоит. На этот стол она вываливает деньги из копилки, чтобы сосчитать их и сложить более или менее толстой пачкой, а потом спрятать так, чтобы никто не мог найти. На столе всегда лежит тетрадь, в которой она пишет, сколько было денег и сколько она потратила нам на зарплату или ещё на что-нибудь. А рядом лежит тетрадь с наклейкой «Дневник служебных наблюдений», который дядя Юра называет судовым журналом.
Кельт сидит под Янининым столом. Оттуда он высовывает голову, и видит шприц, и издаёт короткое глухое: «Уг!» – точно ругательство. И тут же поднимается, шатаясь, выходит к нам и очень неловко забирается сначала на стул, потом на стол, укладывается на бок, прямо на тетради. Куда, мол, от вас денешься?
А может, он понимает, что уколы ему сейчас нужны?
Я нащупываю мышцу, в которую буду колоть, и говорю Гале:
– Ну-ка, навались на него вот так. Обними обеими руками.
