– Думать надо было! Они же кормить собаку не будут. Станут выпускать, чтобы сама кормилась на помойках. Её же собачники пристрелят!
Галя глядит на неё потупившись. Оправдывается:
– Нет, парень же не разрешит, чтобы – по помойкам. Я знаю, он не разрешит.
У неё нашлась только пара сотенных, и мама тоже пихает деньги в приютскую копилку. И говорит, как о чём-нибудь смешном:
– Ну не могу! Работаем себе в убыток. Каждый день за кого-нибудь возьми да раскошелься!
Вечером приезжает Янина, чтобы проверить, как вытерт в туалете пол и чисто ли на второй территории у Тучки и у всех её соседей, и чтобы отозвать нас с мамой в домик и там сунуть маме в руки несколько купюр – нашу зарплату за эти выходные – и спросить: «Ну, как вам новенькая?»
– Хорошо, – отвечаю я.
И мама поспешно повторяет за мной:
– Да, да, всё хорошо.
Янина щурит свои удлинённые, миндалевидные глаза. Бросает:
– Вы всё-таки приглядывайте, приглядывайте за ней.
Я вижу, как мама старается только кивать в ответ – и совсем не морщиться.
А после оказывается, что за Галей и впрямь нужен глаз да глаз.
В следующую нашу смену я отправляю её разносить корм одну, а потом долго ещё слышу из домика, что наши собаки и лают, и скулят – как если по стеклу водить ребром монетки. Голоса во дворе сливаются в невыразимый общий хор, точнее, в какофонию. Хотя все наши давно должны бы тихонько хрумкать каждый у себя сухими гранулами.
Я выбегаю во двор и вижу Галю, застывшую у тех вольеров, где по соседству живут Дизель и Веник. Оба они балансируют на задних лапах уж не знаю сколько времени и смотрят на неё просительно, а она склонила голову набок и странно, невесело и недобро, улыбается.
– Ну чего ты стараешься? – спрашивает Дизеля. – Что это изменит?
Ясно, она не хочет изучать всех на бегу. Ей надо остановиться перед каждым вольером и с каждой собакой о чём-нибудь поговорить. Её бы покормить с утра так – одними разговорами! Она видит меня – и даже не понимает, что я сейчас схвачу её за плечи, стану трясти: «Ну чего ты застыла? Это что, вся твоя работа? Я тебя, что ли, не жду, чтобы вольеры чистить? А ты ещё первую территорию с кормом не прошла!»
– Они всегда так? – кивает Галя на Дизеля с Веником.
– Всегда, – отвечаю. – Особенно когда голодные. И кто-то перед ними с ведром застыл. Не любят они, если служители их дразнят…
– Послушай, – начинает оправдываться она. – Вот у нас тоже так, мальчишки…
Но я убегаю в домик мыть полы. Сегодня, наверное, придётся мыть два раза. Янина сказала, что приедет проверять вместе с какими-то людьми. С комиссией, которая может дать денег. А может и не дать. Весь день должно быть чисто.
Новенькая идёт разносить корм дальше.
И умудряется выпустить из вольера Арчика!
Сколько говорено было: мимо его вольера проходи не сбавляя шага. Пусть себе лает-ухает, пусть приседает от злости. Волкодавище. Трупы здесь никому не нужны.
На щеколду вольера мы иной раз завязываем красную ленточку – чтобы не забыть, кто здесь сидит, и не открыть случайно. Но перед приходом гостей ленточку снимают, чтобы никто не начал спрашивать: «А для чего она? А что, собака здесь какая-нибудь особенная?»
И видимо, назад ленточку забыли привязать. Но все и так помнят, что в этом вольере – Арчик. И новенькая могла бы это вспомнить. Но я из домика услышала вдруг леденящий, совсем не собачий визг. Должно быть, только человек и может так. Когда я выскочила – Галя лежала на снегу, Арчик её сбил с ног. А сам он, опустив морду в ведро, без остановки хрумкал кормом, и по его серебристым бокам, которые раздувались от дыхания, и по его напряжённой спине видно было, что к нему подходить не надо.
Галя осторожно перевернулась на живот и поползла ко мне. Арчик поднял голову, и ведро, звякнув, перевернулось. Оттуда на снег высыпалось совсем немного корма – всё, что осталось. А он очутился прыжком на середине двора и глухо рыкнул. Ему было не до нас – что-то занимало его внимание.
И тут я увидела, что в разных местах в снегу барахтаются двое или трое щенков. Это подростки, им необязательно жить в домике, и они сидели в вольерах вместе с матерями. Хильду, например, со всем семейством Янина уже перевела на улицу. И Галя недоглядела – кто-то лез в кормушку, под её руки, под совок. А кто-то в это время сзади проковылял к калитке.
И теперь Арчик несётся к одному из малышей. А тот садится в снег, а после и вообще валится набок, и Арчик мощной лапой перекатывает его на спину, и отфутболивает метра на полтора, и прыгает, чтобы догнать. Щенок визжит, вскакивает на ноги, подобострастно виляет хвостиком. И Арчик в ответ виляет ему хвостом. И снова ударяет его лапой. Он так играет!
У щенка-то, может, внутри и кровь уже остановилась. Может, он решил заранее, что умер.
Но нет. Он поднимается на ноги и ковыляет снова к Арчику. Тот прыгает вперёд – и пролетает у малыша над головой. Не рассчитал прыжка, и надо возвращаться.
И потом мне совсем не трудно загнать Арчика в вольер. Я понимаю, как с ним надо, раз он не знает ни одной команды. Я прыгаю на месте и кричу: «А-ва-ва-ва!», топаю ногами, как у щенков на второй территории. И он слушается.
