– Как – куда? – переспросила Галя. – В семью, конечно. Они-то думали, новым родителям больше понравятся, чем остальные… Лёнчик ни стихов не помнил, ни колесом не умел, так он одну тётку за халат дёрнул и говорит: «Смотрите, как я приседания выполняю». Там всем гостям выдавали такие дурацкие халаты, да не важно…
И она хмыкнула.
– А на самом деле, чтобы тебя забрали, тихо надо сидеть. И смотреть на всех грустными глазами. Вот эта, Ириска, у нас тихо сидела, и парень сразу решил взять её домой. И в детдоме у нас Лариса была, так, знаешь, к родителям вообще не подходила…
– К каким родителям? – теряюсь я.
– Ну, к новым. Которые приходят себе выбирать детей.
Я спрашиваю:
– Ты, что ли, жила в детском доме?
Она машет рукой:
– Ну да. Только я не сирота, не думай! Я всего семь месяцев там прожила, пока у меня мамка сидела в колонии. Семь месяцев и ещё три дня. А потом моя мамка вышла досрочно!
Гале вспоминается что-то приятное, и она говорит весело:
– Ну и всё, прости-прощевай, детдом, счастливо всем оставаться! Помашите, дети, Гале Сапёровой, пожелайте ей новой счастливой жизни! – и поворачивается на пятках в приютских валенках, кивает нашему Венику:
– Так что старайся не старайся, твои штучки тебе не помогут. – Лучше сиди тихо, чтоб скорей заметили.
Веник слушает её, склонив голову набок.
– Давай-ка, – говорю, – иди разноси корм.
И уже в спину ей кричу:
– А Веника возьмут, вот увидишь!
Мне вдруг очень сильно захотелось, чтобы она была не права. И чтобы Веника кто-то забрал домой. Ну, я не знаю, как мне этого захотелось!
И его выбрали в тот же самый день!
Маленький мальчик увидел, как Веник стоит на задних лапах, и подбежал к нему:
– Папа, мама, вот мы кого возьмём!
Взрослые как будто рады, что им никого выбирать не нужно. И они выслушивают всё, что мы с мамой можем сказать про Веника, и заполняют анкету, в которой надо писать адрес и телефон. Янина говорила, что если у людей спрашиваешь адрес и телефон, то они будут думать, что за собаку они как-то там отвечают и мы можем прийти и проверить, как ей живётся. А на самом деле проверить мы ничего не можем, но всё равно адрес с телефоном надо спрашивать. И пока они пишут всё, что нужно, и опускают купюры в копилку, мальчик с собакой стоят у решётки друг напротив друга. Они одного роста, когда Веник на задних лапах, и они через решётку держатся за руки… Или нет, за лапы… Я запуталась…
Когда новые хозяева уже сменили на Венике ошейник и застёгивают на нём поводок, папа кивает на Дизеля:
– А смотри-ка, Андрюша, вот там ещё один пёсик служить умеет.
Но мальчик не хочет ни на кого больше смотреть. Он прыгает рядом с Веником, хлопает его варежками по спине и кричит родителям:
– Домой пойдём, домой!
Сколько раз я замечала: люди только увидят какую-нибудь собаку – и сразу её выберут, и уже не хотят даже смотреть на всех других. «Это моя, – говорят, – зачем мне знакомиться с другими?» Вот как этот мальчик.
А когда уже знаешь их всех, то даже не представляешь, кого бы из них ты выбрала для себя. Половину приюта бы точно выбрала.
А тогда зачем выбирать? Ты и так с ними. Они твои. Но ты радуешься больше всего, когда кто-то из них идёт домой. И Галя тоже радуется, толкает тебя, и начинает трясти за плечи, и прыгать в хлопающих валенках, и кричать: «Ура!» и «Счастья в новой семье, виват родителям!». Так у них в детском доме кричали.
Помашем, друзья, Альмочке!
И Нусе-Анубису!
И Пакле помашем!
Паклю опять забирают домой. И снова её выбрали женщина с девочкой младше меня, лет двенадцати. И я им всё про Паклю рассказала. Что в первый день ей не захочется играть. И она может на новом месте забиться в угол. Или даже под кровать.
Женщина выслушала меня, сочувственно кивая, а после говорит: «Девушка, да что вы так волнуетесь? Я что, не понимаю? Это же как дитё малое». И я осталась в растерянности – первый раз мне сказали «девушка». Значит, я взрослой становлюсь? Надо будет об этом Катьке в школе рассказать. А ещё похвастаться, сколько мы пристроили собак. Катька в собаках плохо понимает. Но всё равно она порадуется за меня.
А уж как Янина обрадуется вечером! Я жду не дождусь хозяйку. Но она приходит хмурая и говорит, что всё равно мало, мало собак у нас берут. И денег на их прокорм едва хватает, а ещё нам плати. «Со второй территории не забирают никого, там у нас дикие собаки, там балласт!» – бросает она мне. И тут же идёт на вторую территорию – и я за ней, потому что она хочет проверить, как мы почистили вольеры, и, если что, сразу же сделать кому-то замечание. Мне, например.
У Тучкиного вольера она останавливается и спрашивает: «А где?..» – и только после замечает чёрную собаку в дальнем углу.
– Ну, что спряталась? – говорит Янина Тучке. – Кто тебя искать станет? Кому ты нужна? Кто тебя домой возьмёт?
Тучка слышит угрозу в голосе Янины и начинает тихо, как будто шёпотом, выть.
– Ведь обманули меня с тобой, обманули, – тянет под её вой Янина. – Не жила ты во дворе девятиэтажки, никакая ты не дворовая собака. Ты родилась от диких, от одичавших уже, и ты другой не будешь. Из тебя нормальную собаку не сделаешь…
