И вместо того чтоб группироваться со всеми возле Михаила Ивановича, сошла с лыжни и стала по рыхлому снегу под деревьями пробираться в ту сторону, куда убежала чёрная собака. Но, конечно, мне было не догнать её, она удирала со всех ног. Так улепётывала бы и настоящая Тучка. Она и в приюте-то на своё имя не откликается!
Михаил Иванович кричал мне:
– Валя Самукова, тебя что, не касается?
Когда мы шли обратно, он говорил, что позвонит в какую-то там службу и что здесь, в питомнике, должно быть безопасно, потому что здесь бывают дети, сюда ходит даже пятый класс. И я испугалась, что за Тучкой – или не за Тучкой – приедут собачники и убьют её.
Я стала объяснять, что лучше позвонить не в службу, где собачники, а к нам в приют. Собаки живут у нас, их кормят, и чуть ли не каждый день кого-нибудь забирают домой. А в выходные дни так сразу и нескольких.
Никто в классе у нас не представляет, где приют, а Михаил Иванович не слышал даже, что он есть. Учитель расспрашивает меня, а все слушают, и наконец-то я могу рассказать, как мы с мамой по выходным доезжаем на троллейбусе до конечки, а потом идём под деревьями к промзоне…
– Отсюда совсем близко, – говорю, – это на троллейбусе мы делаем крюк через полгорода! Пойдёмте, я покажу вам, где приют. Мы там расскажем, что видели чёрную собаку!
Но Михаил Иванович отвечает, что мы уже до перемены не успеваем.
Пятый урок – английский, но все ещё не успокоились после лыж, и кто не взял запасную майку, те сидят в мокром под школьной формой, ёжатся и крутят плечами вперёд-назад, чтобы согреться. Хочется скорее пойти в столовую или хотя бы попить воды.
У мальчишек были лыжные гонки на другом краю питомника. И там они тоже видели собак. Я слышу, как Славка громким шёпотом рассказывает, что на лыжню из-за кустов выскочила целая стая мелких – «ну, наверно, ещё щенков» – так говорит он.
Марина Петровна поднимает его и требует повторить всё по-английски.
Он мнётся:
– Это… Литл дог…
Тут кто-то случайно смотрит в окно и говорит:
– Ой, «скорая помощь»!
Мы вскакиваем с мест, а внизу под нами, у школьного крыльца, и впрямь стоит «скорая», и к ней два человека в форменных куртках выносят на носилках кого-то, а он лежит, как неживой. И я его не сразу узнаю́, но кто-то из мальчишек уже говорит:
– Это химик старый, который у нас заменял!
Наконец звенит звонок – и тут же входит наша классная. И она объявляет нам, что химии не будет. Потому что наша химичка поехала на какую-то там конференцию, а заменять должен был Яков Павлович, но ему стало плохо с сердцем, и его увезли в больницу.
Юрка спрашивает с места:
– А он теперь умрёт?
И кто-то ещё подхватывает испуганно:
– Да, он умрёт?
А классная отвечает:
– Будем надеяться, что нет. – Но голос у неё совершенно неуверенный.
Во рту у меня появляется знакомый уже противный вкус. Он ко мне приходит раньше слов и раньше мыслей. И я понимаю – это потому, что я столько раз думала про Якова Павловича, до чего он глупый. Он не знал самых простых вещей. Того, что мне надо было поставить «три» и больше к доске не вызывать, потому что я хотела заработать на планшет. И ещё он не понимал, что нельзя ласково спрашивать у человека, где он учился и нравилось ли ему там, если человек стоит перед тобой в грязных белых штанах, и живот с ребёнком торчит у человека далеко вперёд, и подбородок от волнения дрожит. А теперь учитель мне кажется необыкновенно беззащитным – как раз из-за того, что он не знает, как может по-настоящему быть плохо. Наши все чувствуют, видать, что у такого, как он, и на уроках шуметь нельзя – у него тихо всегда. Но на него, выходит, и молча нельзя сердиться и думать, что он глупый, а то вдруг причинишь ему какое-нибудь зло. И мне страшно: а если это из-за меня ему понадобилась «скорая помощь»? И я снова представляю, как с третьего этажа выглядит человек, лежащий на носилках. Его трудно узнать. Наверно, такие люди, как я и мама, не должны встречаться с такими, как старик Яков Павлович, приходит в голову мне. Может, они должны жить в разных городах?
И я со всех ног бегу домой, чтоб рассказать обо всём маме. А она говорит:
– Мы выясним, я позвоню в больницу, позвоню родным…
И в самом деле куда-то звонит, и ещё звонит, а после подходит и обнимает меня, и я сперва вырываюсь – я же всё поняла, и ей не надо говорить никаких слов. Но кажется, если вырваться от неё и убежать, то это будет неправда. А она крепко держит меня, и потом уже я думаю, что это лучше, когда тебя крепко-крепко держат.
В приюте мне не дают долго думать про старого учителя. Собаку же обнимешь – хоть нашу Сараму, хоть Дизеля, да хоть Лютру – и кажется, что они всё про твою жизнь знают. Ничего и рассказывать не нужно, чтобы тебя поняли со всем твоим горем и с недоумением оттого, что Якова Павловича нет. Печального человека, который на меня с жалостью смотрел из-за того, что я его химию не знаю. И я злилась, что он на меня так смотрит. А теперь, даже если я всё выучу, как Надька Фролова, чтобы от зубов у меня химические значки отскакивали, это уже ничего не поменяет.
«Как так?» – молча спрашиваю я у Сарамы.
