Я думаю на ходу, что бывают люди, которым не лень заниматься химией и всё высчитывать, и кто-то делает это всю жизнь. Вот, например, наша химичка. Или Яков Павлович, который её перед Новым годом заменял. Ему, наверно, больше просто заняться нечем, потому что ничего он в жизни не понимает. Иначе бы он не был такой – как маленький. Я вспоминаю, какое у него было доброе лицо, когда он расспрашивал маму про её жизнь, а мама тогда выскочила за мной, потому что я хотела уйти из дома, и куртка не сходилась у неё на животе, и как ему жаль было мне поставить «три», а мне ведь только тройку и нужно было. Не в отличницы же я стремлюсь.
Кое-как я подготовилась к сегодняшней химии, но это последний урок, а третьим и четвёртым у нас лыжи. Катька их не любит, и Надька вслед за ней всегда начинает ныть: «Михаил Иванович, ну Михаил Иванович, а можно, мы останемся, цветы пополиваем?» Но им не удаётся увильнуть, и мы все, девчонки с Михаилом Ивановичем, гуськом идём в питомник за дорогой.
Здесь у нас всё рядом. Вот остановка, сюда к нам троллейбусы сворачивают с проспекта. Здесь длинный дом, в котором много магазинов, и салон «Диваны „Сладкий сон“», и мини-кинотеатр «Пещера ужасов», и парикмахерская «Бонита». А вдоль дома тянутся ряды, на которых с темна и до темна разложена всякая всячина. Мы идём мимо старушек, торгующих брусникой, и носками, и мочалками, и молоком в подозрительных пластиковых бутылках. Михаил Иванович кричит: «Не отставать!» Мне хочется скорее в лес, а наши девчонки медлят и разглядывают что-то на уличных прилавках и в витринах магазинов. Но наконец мы выходим на шоссе. Теперь по светофору перейти дорогу – и попадёшь в питомник. А если взять немного влево, то скоро выйдешь к разветвлению дороги и, если правильно свернуть, придёшь в промзону, а потом в приют к собакам.
Мне жаль, что я не могу показать приют девчонкам, хотя бы одной Катьке. Мы бы успели за два урока, если идти на лыжах быстро. Но девчонки изображают, что они совсем не могут ходить на лыжах, и они все так галдят, как будто в школе на переменке, а Михаил Иванович перекрикивает их, командует кому-то: «Не шагай – скользи!» И среди этого галдёжа всё равно слышно, как пинькают синицы, а один раз я даже увидела клеста. Но он сразу спорхнул и скрылся, потому что Надька Фролова заверещала:
– Ой, не могу, снегирь, снегирь!
И сразу же все заговорили:
– Где? Где снегирь?
И Оля почему-то захлопала в ладоши, как маленькая:
– У нас есть снегири! К нам прилетели снегири!
А я перебила её:
– Это же был клёст!
И стала объяснять, чем отличаются они от снегирей.
– Даже если, – говорю, – вы не успели клюв рассмотреть или докуда у птицы красное оперение доходит, то чёрную шапочку у снегиря вы сразу увидите! А у клеста нет никакой шапочки.
И тут же понимаю, что девчонкам это совсем не интересно. Для чего было тогда орать на весь питомник: «Ой, снегирь, снегирь!»? Только всех птиц пугать.
Один Михаил Иванович начал расспрашивать меня про клестов и снегирей, а потом говорит:
– А откуда ты всё это знаешь?
И я удивилась: разве можно сказать, откуда что-то знаешь? Знаешь, и всё.
А потом вспомнила, как мы с отцом ходили на лыжах по этому питомнику. Ведь правда, я каталась с ним на лыжах. И они не такие были, как сейчас, потому что мне было пять лет. Их надо было прицеплять к валенкам. И я смотрела вниз на свои валенки, стянутые широкими ремешками, а потом подняла глаза и увидала среди веток птицу в красном оперении. Я тоже, как Надька, запищала: «Ой, снегирь, снегирь!» Отец сразу шепнул мне: «Тихо, спугнёшь!»
Нас только двое было на лыжне, и мы смогли бесшумно приблизиться к дереву, на котором сидела птица. Отец сказал: «Видишь, это клёст, на нём нет чёрной шапочки».
А потом он купил мне книжку с фотографиями разных птиц. И маме сказал: «Валька-то у нас, оказывается, живностью интересуется». И я долго ещё рассматривала картинки в книжке, даже на следующий год, когда принесли Игоря. Он всё время спал, и надо было сидеть тихо. С тех пор я, оказывается, и знаю про клестов, а ещё знаю, какие живут у нас синицы, и про воробьёв я много рассказать могу, если кому-то интересно.
Должно быть, всё это из той книжки. Я давно не видела её. Но может, её не выбросили, просто она завалилась куда-нибудь за шкаф. В доме Мальвины Сергеевны или на старой квартире, у отца. Но где-то же она всё равно есть!
– У меня есть книжка про птиц, – сказала я Михаилу Ивановичу.
Мы с ним шли на лыжах позади всех – замыкали строй. И тут впереди кто-то крикнул:
– Собака, там собака!
И Михаил Иванович сразу стал другим, у него и лицо, и голос изменились. И он скомандовал – как в армии, наверно:
– Все стоим! Восьмой «Бэ», сгруппировались!
А сам сошёл с лыжни и пошёл по снегу вдоль неё, прокладывая себе путь.
– Все собираемся, – говорит, – около меня!
Тут я наконец услышала собачий лай – тонкий, переходящий в визг. Довольно далеко среди деревьев мелькнул чёрный бок.
Ну почему мне сразу пришло в голову, что это может быть Тучка из приюта?
– Тучка! – закричала я.
