Тучка воет уже в голос. А мне кажется, что Янина всё это говорит мне.
С Яниной ты сразу чувствуешь себя в чём-то виноватой. И быстро-быстро ищешь в уме: «В чём, в чём?» А когда её нет, мама может ходить с ведром и на морозе петь что-нибудь без слов, а Сарама следом ходить и тоже без слов подпевать ей. Не глядя на них обеих, Арчик прыжками пересекает двор – только что был у той железной стены, а уже выскакивает из-за дальних вольеров. Пумка с лаем катится ему под ноги. Это мы того чёрного Хильдиного щенка назвали Пумкой. Если его сразу не выпустишь, Арчик подбегает к его вольеру, лает, зовёт его играть. И Арчиков голос на всю промзону разносится. А может, и на дороге его слыхать. Как будто гром загремел вдруг в середине зимы.
Когда-то, видать, Арчик был комочком, который умещался в ладонях у хозяина. Вот тогда и дали ему ласковое имя. А сейчас те, кто его видит в первый раз, ахают: «Хорош Арчик!» Но для Андрея он, наверно, и сейчас малыш. И его страшно обидеть. То-то Андрей не научил его уму-разуму. И теперь Арчик подчиняется, только если прикрикнешь на него, топнешь ногой. Или замахнёшься, как замахивался на нас отец.
Пумка, ребёнок, наскакивает на глыбу Арчика, тявкает на него и отбегает. Арчик настигает его и осторожно толкает в снег лапой. Так, чтобы Пумке не больно было.
Мама однажды сказала про них:
– Лев и собачка.
И Галя не поняла:
– Чего?
– Рассказ такой есть, – объяснила я. – «Лев и собачка».
И теперь она говорит про Арчика: «Наш лев», и смотрит на меня так, как будто мы с ней вместе что-то знаем. Хотя я думаю, что она и рассказ не прочитала. Просто ей хочется показать, что мы с ней в чём-то заодно. И почему-то от этого мне неуютно.
Я уже привыкла к работе – она теперь не занимает мои мысли целиком, и мне не страшно, что я чего-то не успею. А значит, теперь мне и в приюте тоже бывает грустно, или неуютно, или тяжело из-за чего-то, что, может быть, совсем с собаками не связано. А связано с людьми.
Я отгоняю Арчика от общего ведра с кормом, топаю, пинаюсь – и думаю, что отец в последнее время слишком часто приходит к нам. Дома у себя не хочет сидеть. Раньше я хотя бы в приюте могла про отца не думать.
Когда в среду вечером я привела Коську из садика, он снова был у нас. И пока я расстёгивала Коськин комбинезон, слышала из коридора, как он говорил маме:
– Танька, это же всё деньги – снимать квартиру. А у тебя с детьми есть свой дом.
Так и сказал ведь. Свой дом. Это куда он меня с собакой не пускал. С Шерстистым, Тишкой.
– Смотри, – говорит маме, – сколько у вас уходит каждый месяц на жильё.
А мама резко отвечает ему:
– Толя, если ты о наших деньгах переживаешь, то не беспокойся. Жили мы без тебя вон сколько времени, платили как-то. Гораздо хуже нам было, чем сейчас.
«Правильно, – думаю. – Так, мама, наконец-то ты скажешь ему, чтоб убирался!»
А он ей:
– Ну зачем ты опять – как жили вы без меня. Знаю же, что без вас я полный нуль.
И мама отвечает ему:
– Извини, Толя. К слову пришлось.
Подумать только – она перед ним извиняется! Просто с ума сошла!
И дальше говорит:
– Сколько я мечтала, чтобы ты пришёл. Когда болела, всё представляла, придёшь, скажешь: «Я пошутил, Танька. Это всё неправда, что было в последнее время. Это какая-то ошибка…»
И я застываю в коридоре. Наверное, это я с ума сошла. Мама не могла так сказать. Она не могла хотеть, чтобы отец пришёл к нам. Это какая-то ошибка. Ошибка моих ушей – так ведь бывает? А если она правда говорит всё это, значит, в мире что-то неправильно. Мне делается страшно, и я бросаюсь к маме в комнату в одном ботинке. Отец вскакивает и начинает суетиться:
– Валя, я там принёс… В кухне посмотри, там колбаса, пирог… пирог из магазина… Давай иди в кухню, накрывай на стол, будем ужинать…
Назавтра со мной снова это чувство – что всё не так, как должно быть. Хотя как будто всё спокойно. И я не опаздываю в школу. И нисколько не хочу спать. Я выхожу из дома, когда уже светло, и мне хорошо идти по белой улице. В будние дни можешь поспать подольше. И встаёшь, когда уже сама проснёшься, а не по будильнику.
Некоторые у нас на первом и даже на втором уроке во весь рот зевают – не выспались. И я ведь так зевала, пока не начала работать в приюте. А теперь мне смешно.
Но что же, что не так?
Я вспоминаю: да, шестым уроком сегодня – химия! Её я не люблю. Честно говоря, я вообще не понимаю, зачем нужен в школе такой предмет – химия. Когда я была маленькой, я думала, что на уроках мы будем смешивать разные вещества и они будут пениться, или красиво менять цвет, или даже взрываться – могут же быть такие неопасные маленькие взрывчики, у каждого на парте. Но всё оказалось совсем не так, а очень скучно. По химии мы только учим формулы и составляем уравнения. Считаем, сколько надо такого вещества и ещё такого, чтобы получилось вот такое… Это как математика, только всегда одни и те же действия.
